Bull Breaker

Почему я пишу гей-рассказы про рабство

Сабы всегда находили меня сами. Закономерность я разглядел не сразу: ушли годы. Им нужен был не секс. Им нужен был тот, кто решает за них.

Отсюда и берутся эти рассказы. Настоящий D/s осторожен, оговорён, построен на доверии. Вымыслу это не обязательно. Он — топливо: версия, где стоп-слова не существует, где у парня нет выбора, где тело признаётся в том, чего рот не скажет никогда. Я пишу то, чего никогда не сделал бы, потому что страница — единственное место, где «слишком далеко» — это ровно настолько, насколько нужно.

Я годами поглощал архивы Nifty: один, по ночам, ни с кем об этом не говоря. Потом начал писать. Не для аудитории, а как клапан для давления. Голос пришёл быстро: плотный, телесный, психологический. Я учился писать, выписывая лишнее и срезая всё, пока не оставалось одно давление.

Об инцест-рассказах: отец и сын

К рассказам об отце и сыне я пришёл поздно и случайно. Сначала я не понимал жанр. Думал, что он про сам акт. Это не так.

Лучшая инцест-эротика — не про секс между родственниками. Она про то, как заново связать своего внутреннего подростка с фигурой родителя: властью, которой ты жаждал, одобрением, что тебя сформировало, границей, которую ты никогда не переступал и всегда хотел.

Рука отца на затылке сына не сексуальна, пока история не сделает её таковой. Что делает это сокрушительным — так это то, что жест был всегда: на выпускном, на парковке после тренировки, за кухонным столом. Эротика просто отказывается отводить взгляд, когда рука остаётся.

Думаю, я пишу это лучше многих, потому что пришёл к теме без багажа фетиша. Я изучил нишу, прочёл лучшее и худшее в ней и выстроил всё от психологии вверх. Истории вроде «Рука его отца» и «Искренний стон» — результат, и это неизменно самые высоко оценённые работы в моём архиве.