Зал для приёмов на антресоли обставили под продажу тел. В центре — приподнятая платформа, мягкая, ярко освещённая, свет тёплый и клинический разом, из тех, что обращает кожу в витрину, а тень в раму. Четыре пьедестала в ряд, на каждом подушка для коленей. Вокруг платформы: кресла, столики, стойка, за которой двое домашних рабов в ошейниках, браслетах и больше ни в чём. Десятка два хозяев в вечерних костюмах, бренди, сигары, низкий разговорный гул мужчин, владеющих людьми и считающих это образом жизни.
Герр Линдквист, директор по развлечениям отеля, скандинав за сорок в скроенном по фигуре угольном костюме, стоял у края платформы с планшетом. Голос спокойный, профессиональный, с энергией метрдотеля, ведущего дегустацию вин.
«Господа, добро пожаловать на сегодняшний Показ свежего поступления. У нас четверо парней из партии обработки этого месяца, все от одной до трёх недель в услужении. Необученные. Необтёсанные. Сырьё. Отборное поголовье». Он глянул в планшет. «Сегодняшний формат — конкурс доения. Три раунда. Победитель получает привилегию осеменения. Последний, кто разрядится, получает наказание. Начнём?»
Лёгкие аплодисменты. Поднятые бокалы. Рабы-бармены разносили бренди.
Четверых парней на платформу вывел погонщик, нубиец, под два метра ростом, глубокая чернота резного обсидиана, поджарый, длиннорукий, узкий в бёдрах, бритая голова, неподвижная стать поголовья, которое заведение выставляло у своих ворот. Хромированный ошейник, бирка в ухе, белая набедренная повязка, завязанная узлом на одном бедре. Единственное светлое пятно на всей этой черноте. Намасленная кожа ловила свет как полированный камень, и двадцать сидящих хозяев словно мельчали рядом с ним. Каждого парня он ставил на пьедестал хваткой за ошейник и толчком между лопаток. Парни в ошейниках и набедренных повязках, белый хлопок завязан на бедре, последний клочок стыдливости, что оставил им блок обработки. Четверо в ряд. Прикрытые. Ждущие. Кем бы они ни были раньше, блок сделал их одним и тем же: поголовьем.
Линдквист подошёл к первому пьедесталу.
«Парень Первый. Гражданин Германии, двадцать лет. Студент. Похищен в поездке во время годичного перерыва в учёбе. Три недели в обработке».
Немец стоял на пьедестале как вкопанный. Сначала лицо: резкие скулы, глубоко посаженные глаза, тонкие чистые кости парня, что шесть недель назад читал Гегеля. Ниже сложение бегуна, высокий, поджарый, длиннорукий. Три недели муштры приучили его смотреть в пол, и он старался — взгляд упёрся в точку на полу в двух метрах впереди, поза почти верная, дисциплина видимая, но хрупкая. Челюсть сжата. Руки по швам, пальцы поджаты.
Линдквист кивнул погонщику. Чёрный раб шагнул вперёд, ухватил повязку на бедре парня и дёрнул. Узел поддался. Хлопок упал. Воздух коснулся его, и порыв прикрыться вспыхнул — руки дёрнулись по швам, гражданский рефлекс парня, что ни разу не стоял голым перед чужими. Но выучка перехватила их, прижала к бёдрам. Член немца висел открытый: средней длины, бледный, пах выбрит дочиста, мягкий на бедре. Одну секунду. Потом прихлынула кровь. Раньше любого слова. Раньше любой команды. Ствол набух, поднялся, ткань наливалась под огнями и двадцатью парами глаз с воодушевлением, которое разум парня кричал подавить. Полутвёрдый за пять секунд. Лицо залилось багрянцем. Глаза остались в полу, руки остались по швам, дисциплина держала всюду, кроме единственного места, где не могла.
Шёпот в зале. Линдквист перешёл ко второму пьедесталу.
«Парень Второй. Гражданин Бразилии, девятнадцать лет. Разнорабочий. Продан за долги. Две недели в обработке».
У бразильца всё нёс на себе торс: тяжёлые грудные мышцы, соски широкие и тёмные, гордо сидящие на мышце. Ниже компактное плотное сложение строителя, выкованное трудом, а не залом, метр шестьдесят восемь, широкие плечи, толстые бёдра, тело, выстроенное переноской грузов с детства. Две недели муштры приучили его смотреть в пол, но глаза нарушали правило, обшаривая зал, обшаривая других парней в поисках другого человеческого лица, что понимало бы происходящее. Он нашёл глаза немца. Немец, уперев взгляд в пол, не ответил.
Погонщик сдёрнул повязку. Член бразильца был толстый, тёмный, висел тяжело и совершенно мягко. Руки дёрнулись к паху; погонщик перехватил запястье, прижал назад к бедру и отступил. Парень стоял. Открытый. Мягкий.
«Парень Третий. Гражданин Молдовы, восемнадцать лет. Из сельских. Сбыт через торговлю людьми. Неделя в обработке».
Глаза молдаванина находили каждого и не задерживались ни на ком. Он не выучил правила, не знал, куда смотреть; взгляд метался от зала к погонщику, к огням, к другим парням с расфокусированным ужасом животного в незнакомом месте. Щуплый и бледный, темноволосый, узкоплечий, деревенский парень, ещё не закончивший расти. Неделя. Самый свежий. Он плакал, не всхлипывая, ровный безмолвный поток по обеим щекам. Губы шевельнулись. «Простите», — прошептал он. В никуда.
Погонщик раздел его. Член парня был маленький, необрезанный, поджался тесно к телу, отступая, прячась, ткань сжата страхом. Открытость ударила по нему иначе, чем по остальным: руки взлетели прикрыться, обе ладони вжались в пах, рефлекс деревенского парня, что раздевался только в темноте, ни для кого. Погонщик не поправил. Поправил Линдквист.
«Руки вниз, парень. По швам».
Руки опустились. Маленький член открылся. Парень снова прошептал «простите».
«Парень Четвёртый. Гражданин Америки, двадцать один год. Пловец, студенческая лига. Схвачен в отпускной поездке. Три недели в обработке».
Американец был самым высоким после немца, широкоплечий, загорелый, V-образный силуэт из широчайших и дельт, выстроенный десятью тысячами заплывов. Три недели муштры. Он знал правило смотреть в пол. Он его не держал. Подбородок поднят. Взгляд скользил по залу. Не вызов, не покорность, что-то иное. Демонстрация. Инстинкт спортсмена быть на виду, оценённым, поставленным в рейтинг.
Когда повязка упала, американец не дрогнул. Не прикрылся. Член его был самым крупным из четырёх, обрезанный, толстый, яйца висели полные и тяжёлые под ним, вес, что притягивал глаз, и он стоял над ним на пьедестале с лёгкостью человека, что стоял в плавках на стартовой тумбе, пока тренеры оценивали его тело. Погонщик хлестнул плоской ладонью по щеке зада, безличный шлепок тела, что днями напролёт двигает другие тела, и американец принял это без единой дрожи, без звука. Лицо не изменилось.
Хозяин в первом ряду наклонился к соседу: «Вот это тело пловца. Обрезанный, загорелый, увешанный и стоит столбом. Даже с ноги на ногу не переступил».
Линдквист отступил. Четверо парней. Четыре пьедестала. Четыре члена на свету. Набедренные повязки лежали на полу платформы, белые хлопковые лужицы у подножия каждого пьедестала, отброшенные остатки последней приватности, что знали эти тела.
Он отвернулся от господ к ряду парней. Тон не потеплел. «Вы четверо понимаете, как пойдёт вечер. Вы соревнуетесь. Тело, что выступит лучше, получит привилегию. Тело, что провалится, получит наказание. Отказаться нельзя, и ничьей не будет». Пауза. «Начинаем».
«Раунд первый. Эрекция по команде».
«Парни». Голос Линдквиста ровный. «Руки за шею. Поза демонстрации. У вас две минуты, чтобы достичь полной эрекции. Не трогать. Руки остаются за шеей. Ваши тела сделают работу или нет. Начали».
Руки немца ушли за шею, и эрекция пришла тем же движением, член набух от полутвёрдого до полного за то время, что заняло сплести пальцы. Тридцать секунд. Ствол стоял прямо у живота, головка темно-розовела, капля влаги уже выступала на кончике. Лицо цвета пощёчины. Он уставился в потолок. Челюсть стиснута так, что жевательные мышцы вздулись на виду. Тело предало его — но это иное предательство, чем разоблачение. Там кровь пришла сама, непрошено, раньше любого слова. Здесь была команда — достичь эрекции — и член ответил на неё раньше, чем разум успел хотя бы выстроить отказ. Он не возбудился. Он подчинился. Эректильная ткань приняла приказ и наполнилась, мгновенно и до конца, так рука вскидывается в приветствии. Где-то под багрянцем парень, что шесть недель назад читал Гегеля, понял: та часть его, которую он всегда считал самой своей, только что показала ему, чья она на деле.
Хозяин в первом ряду наклонился к соседу. «Гляньте. Он раздавлен. Член встал, а душа умирает».
Американец встал за сорок пять секунд. Эрекция поднималась размеренно, без спешки, без отчаяния, кровь приходила по расписанию, которое тело отрепетировало. Он держал позу демонстрации с той же лёгкостью стартовой тумбы, тело давно привыкло, что его выстраивают и осматривают. Эрекция толстая, ствол чуть загнут вверх, подача уверенная. Он смотрел на зал. Выражение лица было непростым. Не стыд. Не гордость. Лицо тела, выполняющего функцию, под которую его собрали, а человек внутри ещё не решил, ужасаться или вздохнуть с облегчением, что вышло так легко.
Молдаванин плакал теперь сильнее. Руки за шеей дрожали. Маленький член оставался мягким, поджатым, отступающим, реакция страха в теле забивала всякое возбуждение, которое могла породить команда. Он закрыл глаза. Губы шевельнулись, «простите», слово рефлексом. Где-то в нём ещё работала детская арифметика: если он будет достаточно хорош, достаточно виноват, кто-нибудь решит, что хватит, и отпустит его домой. Член не отзывался. Шестьдесят секунд. Семьдесят. Потом, на девяностой, дрожь. Ствол набух на волос. Не полная твёрдость, не выставочное качество, но начало, ткань поддавалась знанию тела, что повиновение — единственный выход. К двум минутам он был полутвёрд. Тонкий. Изогнутый. Эрекция парня, чьё тело сотрудничало вопреки каждому приказу, что слал его перепуганный разум.
Бразилец не шелохнулся. Толстый член лежал мягко, тяжёлый и тёмный, совершенно безответный. Глаза всё ещё обшаривали — других парней, хозяев, погонщика у края платформы. Искали выход, которого не было. Дыхание частое и поверхностное, ритм тела, что решило бежать и не нашло куда. Руки за шеей скользкие от пота. Девяносто секунд. Ничего. Две минуты.
«Время», — сказал Линдквист. Он подошёл к бразильцу. «Затруднения, парень?»
Голос парня — сорванная руина. «Я стараюсь, сэр. Я не могу… я стараюсь».
Линдквист сунул руку в карман пиджака и достал маленький вибратор, серебристый, в форме яйца, гостиничное устройство для упрямого поголовья. Он присел, завёл руку между ног парня сзади и прижал вибратор к промежности. Жужжание было слышно в тихом зале. Парень дёрнулся, дрожь прошла по всему телу, и через пятнадцать секунд член начал отзываться. Нехотя. Неохотно. Эрекция пришла как признание, выбитое под нажимом: медленная, против воли, неполная. На три четверти твёрдая. Достаточно.
Смех из зала. Не жестокий, смех мужчин, что смотрят, как конь отказывается брать барьер, а потом погонщик проводит его через. Профессиональная забава.
Линдквист встал. «Оценки. Парень Четвёртый: девять. Скорость, качество, подача. Парень Первый: восемь. Скорость отличная, но видна паника. Это полбалла за самообладание. Парень Третий: пять. В итоге отозвался. Очки за смелость, что выдал сквозь слёзы. Парень Второй: три. С помощью. Сносно».
Оценки вывели на маленький экран за платформой. Парни их видели. Лицо бразильца, уже стянутое страхом, обмякло.
«Раунд второй. Замер и демонстрация».
Линдквист достал портновскую ленту из нагрудного кармана и подошёл к немцу. Парень всё ещё стоял неподвижно, в багрянце, уставившись в потолок.
«Глаза вперёд, парень. Смотри».
Парень опустил глаза. Смотрел, как Линдквист тянет ленту вдоль ствола, от основания до кончика, касание клиническое, пальцы не медлят.
«Семнадцать и пять. Обхват…» — он обернул ленту, — «…двенадцать и восемь». Он зачитал числа залу. Один хозяин записал в телефон. Другой отпил бренди.
Линдквист перешёл к бразильцу. Вибратор убрали, но эрекция держалась, едва, ствол подрагивал, тело парня боролось, чтобы удержать то, что страх хотел погасить. «Шестнадцать сантиметров. Обхват: четырнадцать и два». Шёпот. Самый толстый из четырёх.
Молдаванин. Руки Линдквиста были мягкими, клиническая отстранённость врача, для которого ни одна часть тела больше не интимна. Парень съёжился от прикосновения. Слеза упала на запястье Линдквиста. Линдквист не дрогнул. «Тринадцать сантиметров. Обхват: десять и один».
Хозяин во втором ряду: «Маленький, но слёзы того стоят. Вот это настоящая паника. Такого после первого месяца не купишь».
Американец. Линдквист замерял без комментариев. «Девятнадцать и три. Обхват: тринадцать и пять». Чей-то присвист. Челюсть американца напряглась, не от стыда. От чего-то иного. От осознания, что его ставят в рейтинг и что он выигрывает, и что выигрыш ощущается… чем-то.
«Позиции для демонстрации», — сказал Линдквист. «Руки за шею. Поворачивайтесь медленно. Полный круг. Покажите господам, что они рассматривают».
Парни поворачивались на пьедесталах. Медленно, нетвёрдо; их этому не учили, поворот вышел неуклюжим, ноги шаркали, тела теряли равновесие. Свежее поголовье. Сырое. Гражданские тела вращались на свету, ничего в них ещё не вбито.
«Поголовье открыто, господа», — сказал Линдквист. «Обращайтесь как угодно».
Хозяева поднялись с кресел. Подошли ближе. Осмотр шёл руками.
Хозяин, седой, грузный, былая стать атлета, оплывшая, потянулся к члену немца. Парень отшатнулся. Рывок всем телом назад, руки слетели из-за шеи, предплечья скрестились на груди, тело сказало НЕТ раньше, чем разум дал разрешение.
«Руки назад», — сказал Линдквист. Резко. «Ты собственность, парень. Собственность не дёргается без команды».
Руки немца вернулись за шею. Хозяин потянулся снова. Сжал ствол. Стиснул. Проверил твёрдость. Перекатил яйца в ладони. Челюсть парня дрожала. Глаза влажные. Он держал позу.
Хозяин повернулся к бразильцу. Взвесил в ладони тяжёлую грудную мышцу, потом взял один из широких тёмных сосков большим и указательным пальцами и стиснул, сильно. Тело парня дёрнулось целиком, рывок, который он не смог проглотить, дыхание со свистом сквозь зубы. «Вот нерв, который ещё работает», — сказал хозяин и стиснул второй для верности. «Почти весь зажат, но грудь отвечает. Под такие соски пойдёт тяжёлое кольцо, как его назначат». Большой палец сполз ниже, по бледной полосе на бёдрах, где годами сидели рабочие шорты, яркой на загаре трудяги. «Ещё носит прошлую жизнь, этот. С деревенским загаром и всем прочим. Эта полоса сходит за первую неделю на ротации, господа. Любуйтесь сейчас». Бразилец смотрел в пол, потел и не переставал искать дверь.
Молдаванина, что плакал и шептал «простите», осматривали двое хозяев разом. Один взвесил его яйца сзади. Другой приподнял член пальцем, поворачивая на свету. Слеза упала на руку второго. Хозяин посмотрел на слезу, потом на лицо парня. «Мокрый со всех концов, а?» Тихий смех.
Американец повернулся с чем-то близким к грации. Тело пловца знало демонстрацию: мышечная память стояния на тумбах, руки вверх, глаза судей на каждой линии. Он напрягся. Едва заметно: широчайшие развернулись, пресс подобрался, V-образный силуэт углубился. Хозяин заметил.
«А этот знает, что на него смотрят. Ему нравится».
Выражение американца дрогнуло. Трещина в демонстрации, краткая, тут же заделанная, но видимая. Потому что хозяин был прав, и эта правота была худшей частью. Он любил это когда-то. Быть на виду. Стартовые тумбы, разминочная вода, восемь тел, раздетых почти догола и выстроенных, пока трибуны выбирают, за кем следить. Он всю жизнь зарабатывал этот взгляд, тренировался под него, поднимался под ним. Тот же жар полз сейчас по его шее. Разница только в том, что тогда он выбирал сам, а здесь выбора не было, и тело разницы не заметило.
Линдквист записал оценки. «Обновлённый счёт. Парень Четвёртый ведёт, семнадцать. Парень Первый — четырнадцать. Парень Третий — девять. Парень Второй — семь».
«Раунд третий. Выработка».
Зал переменился. Хозяева вернулись в кресла. Бокалы наполнили заново. Рабы-бармены сновали безмолвно. Свет на платформе усилился, ярче, жёстче, блеск, что сплющил всякую тень и оставил тела открытыми во всех подробностях.
Погонщик положил полосу белой ленты вдоль пола перед каждым пьедесталом: мерная линия, размеченная в сантиметрах, от края пьедестала на полтора метра вперёд. Четыре белые линии. Четыре мишени.
«Вырабатывайте», — сказал Линдквист. «Руки можно. Целиться вперёд, за линию. Расстояние мерится от пьедестала до дальней точки попадания». Он помолчал. «Парень, чей выстрел дальше, побеждает. Парень, что не выработает, получает наказание. Начали».
Американец начал сразу. Ладонь сомкнулась на стволе, хватка привычная, уверенная, ритм двадцатиоднолетки, что дрочил десять тысяч раз в общагах, душевых и гостиничных постелях. Движения длинные, размеренные, запястье прокручивалось на верху, большой палец работал головку. Он выступал, тело подавало свою функцию так же, как подавало форму. Дыхание под контролем. Глаза на зале. Он смотрел, как они смотрят на него.
Хозяева смотрели в ответ. Двадцать мужчин в вечерних костюмах, бренди в руке, смотрят, как студент-пловец дрочит на освещённой платформе. Лёд шевельнулся в бокале. Сигара тронула хрусталь. Единственным влажным звуком в зале была его рука, ходящая по члену.
Рука немца лежала на члене, но движения были отчаянными, быстрыми, тугими, всё неслось к финишу, чтобы успеть раньше, чем стыд поглотит его целиком. Лицо за гранью багрянца, глубокий пятнистый кармин от лба до груди. Дыхание рваное. Глаза стиснуты. Рука работала исступлённо. Бёдра дёргались, мелкие непроизвольные толчки в собственный кулак, тело гнало кульминацию, до которой разум умолял его дойти, потому что дойти было единственным выходом из этой минуты.
Американец кончил первым, меньше чем за две минуты. Он направил член вперёд, прицел осознанный, владение телом атлета работало даже здесь, и эякуляция вышла мощной: три толстых каната спермы прорезали освещённый воздух и легли на белую ленту со слышимым шлепком. Первый выброс перекрыл метр. Второй лёг чуть дальше. Третий не дотянул. Погонщик присел и отметил дальнюю точку красным маркером.
Несколько ладоней сошлись, неспешно. Хозяин: «Сто восемь сантиметров. Это уровень сборной».
Американец стоял на пьедестале, член обмякал, рука скользкая, и впервые лицо его не было выступлением. Это было что я наделал. Послеоргазменная ясность человека, что только что прицельно метал свою эякуляцию на дальность перед двадцатью чужими, тело сотрудничало с воодушевлением атлета, борющегося за медаль.
Немец кончил вторым. Оргазм пришёл с придушенным звуком, рука качала, бёдра дёрнулись вперёд, сперма вылетела двумя отчаянными выбросами. Прицел сбился: первый ушёл вкось, ударил в пол платформы слева от ленты. Второй лёг на ленту, шестьдесят три сантиметра. Погонщик отметил.
Рука опустилась. Член дёрнулся, обмякая — и не обмяк. Даже после оргазма ствол держал кровь, набух, налился, отказываясь сдуться до конца. Тело всё ещё возбуждено. Всё ещё отказывается опасть.
Хозяин: «Кончил и всё ещё стоит. Это эрекция стыда. Возбуждение кормится собственным унижением. Премиальное поголовье».
Немец отвернул лицо от зала. Грудь ходила ходуном.
Молдаванин плакал и дрочил разом. Тонкий член, полутвёрдый всё это время, ни разу полностью не стоявший, отзывался руке неохотной, болезненной медлительностью. Каждое движение рождало видимую дрожь. Техника неотработанная, хватка слишком тугая, ритм неровный, выученный в темноте под одеялом, и никогда стоя, и никогда при публике, и никогда с мерной лентой на полу. Лицо его было руиной: слёзы, сопли, пятнистая краснота долгого плача. Губы ходили вокруг одного слова, по кругу, «простите, простите, простите», вплетённого во влажное дыхание.
Хозяин в третьем ряду опустил бокал. «Это вообще прекращается?» Не жестоко, мягкая досада человека на концерте рядом с болтуном.
Линдквист поднял два пальца в сторону погонщика.
Нубиец пересёк платформу, развязал повязку на бедре и дал ей упасть. Огромный член качнулся на свободу, тёмный и тяжёлый, перетянутый у корня так, что весь подался вперёд и вверх. Он скомкал белый хлопок в кулаке, взял челюсть парня другой рукой и втолкнул ткань в открытый, извиняющийся рот. Он наполнился. «Простите» сложилось само в себя, приглушённое до гула, бесформенное, ушедшее в никуда. Погонщик отступил на свой пост, голый теперь, без смущения. Рука парня ни на миг не остановилась на члене, труд тела и оборванное извинение рта шли параллельно.
Минуту спустя, с кляпом, всё ещё торчащим изо рта, он кончил. Эякуляция вышла жидкой и водянистой, единственный слабый толчок, что стёк с кончика и упал прямо вниз, сперма легла на пьедестал между его стоп. Расстояние: ноль. Капля осела на поверхности платформы как маленькое прозрачное обвинение. Он посмотрел вниз, на неё. На ленту, уходящую от него, неотмеченную. Лицо его сморщилось, не от стыда выработки, а от стыда того, что выработал нечто, чего не измерить. Даже в насильной эякуляции его тело не сумело соревноваться.
Ткань осталась там, куда её сунул погонщик. Рука парня всё ещё на члене, лицо всё ещё в потоках, но извинение не прекратилось, лишь сменило форму. Теперь оно было в глазах: упёртое в Линдквиста, в хозяев, в ничто, то же немое «простите» снова и снова, единственное в нём, что не остановить.
Хозяин во втором ряду: «Слёзы. Это не выдрессируешь. В ротацию его, пока не сошло».
Бразилец остался один. Рука на члене, работала, дрочила, хватка крепкая, ритм ровный. Но ничего не происходило. Вибратор выдал эрекцию; рука не могла выдать кульминацию. Лицо стянуто усилием. Пот тёк по груди. Движения стали быстрее, отчаяннее. Дыхание тяжёлое. Трое других парней стояли на пьедесталах, опустошённые, обмякшие, смотрели, как он проваливается.
Две минуты. Три. Зал молчал. Не от скуки. Внимательно. То особое внимание мужчин, что смотрят, как номер идёт наперекосяк.
Три с половиной минуты. Рука бразильца ходила так быстро, что движение смазалось. Челюсть стиснута. Глаза влажные, не слёзы, влага усилия и злости. Член твёрдый, но тело не отпускало.
Четыре минуты.
«Время», — сказал Линдквист.
Рука бразильца опустилась. Лента его была чистой, белой, неотмеченной, уходила от пьедестала как запись о ничём. Член, тупой, тёмный и каменно-твёрдый, стоял на свету, напряжённый, тело возбуждено, а оргазм заперт за стеной, которую возвёл страх. Он смотрел на пустую ленту. На собственную эрекцию. На доказательство того, что тело может встать, но не может выстрелить.
Тишина в зале была особой, тишина мужчин, что посмотрели, как животное провалило проверку функции, и прикидывали последствия.
«Итоги», — сказал Линдквист. «Победитель: Парень Четвёртый. Расстояние: сто восемь сантиметров. Парень Первый: шестьдесят три сантиметра. Парень Третий: выработал, измеримого расстояния нет. Парень Второй: не завершил».
Регистр зала сменился со зрелища на обработку.
«Господа», — сказал Линдквист. «Эти четверо теперь доступны к заказу через гостевой сервис отеля. Они необучены, но, как вы видели сегодня, способны к базовому обслуживанию. Каждый отзывается по-своему. Каждый имеет ценность». Он повернулся к парням. «Руки за шею. Поза демонстрации».
Четверо на пьедесталах. Руки за шеей. Члены открыты: у американца мягкий и тяжёлый, у немца полутвёрдый и упорный, у молдаванина маленький и поджатый, у бразильца толстый и каменно, нелепо стоящий. Линдквист прошёл вдоль ряда.
У немца: «Ты, краснеющий. Тело предало тебя сегодня: твёрдый до команды, твёрдый после оргазма, твёрдый прямо сейчас, пока я с тобой говорю». Он глянул на полутвёрдый член парня. «Это не изъян. Это то, на чём тебя и будут продавать. Гости, что закажут тебя, захотят именно этого: парня, что краснеет, и встаёт, и не владеет ни тем ни другим. Парня, чей стыд виден на члене». Он провёл ладонью по его боку, поджарой косой мышце, бедру. Член парня дёрнулся от касания. Линдквист улыбнулся. «Будешь популярен. Хорошенькие, что не могут перестать краснеть, всегда популярны».
У бразильца: «Ты, твёрдый. Сегодня ты провалился». Голос Линдквиста не был злым. Хуже. Он был терпелив, терпением учителя, объясняющего задачу, чьё решение парню не понравится. «Член встал, но тело заперло оргазм за стеной, которую рука не пробила. Эта стена падёт. У нас есть методы». Он посмотрел на эрекцию парня, всё ещё прямую, всё ещё отказывающуюся опасть. «Простата отзывается на дрессировку так же, как любая мышца отзывается на повтор. Пока мы с тобой закончим, будешь вырабатывать по команде: стоя, на коленях или согнутым через скамью. Твоему телу просто надо усвоить, что оно тебе больше не принадлежит». Он помолчал. «Двенадцать ударов за провал выработки. Сегодня, после ужина».
Лицо бразильца не изменилось. Пустота, что приходит, когда страх выгорел.
У молдаванина: «Ты, плакса». Линдквист чуть присел, лицо ближе к уровню парня. Парень плакал, всё ещё, всегда, слёзы теперь стали постоянной чертой. «Не плачь, парень. Или — впрочем — плачь. Слёзы прелестны. Наши гости платят с надбавкой за свежее поголовье, что ещё рыдает». Он смахнул слезу со щеки парня большим пальцем. Парень отпрянул. «Не бойся. Наша школа дрессировки здесь — одна из лучших в сети. Научим тебя позе, протоколу, подаче. Научишься правильно вставать на колени, подставлять дырку по команде, принимать член не дёргаясь. Выдрессируем из тебя «простите», или нет». Он щёлкнул по торчащему белому хлопку, что затыкал парню рот. «Начало мы положили сегодня. Хотя иные гости предпочитают тех, кто ещё извиняется. От этого им кажется, что они что-то отнимают».
Хозяин в первом ряду засмеялся. Из-за кляпа глаза молдаванина сказали это всё равно.
У американца: «Ты, пловец. Ты выступил сегодня превосходно. Скорость, дальность, самообладание. Тело атлета делает то, что делает тело атлета: соревнуется, побеждает, демонстрирует». Линдквист помолчал. Наклонился ближе. Голос упал, не ради тайны, а ради близости, близости человека, что говорит тебе то, что ты уже знаешь и чего боишься. «Но тебе понравилось. Вот о чём ты будешь думать сегодня ночью, когда вернёшься в коридор. Тебе понравилась публика. Тебе понравилось быть на виду. Тебе понравилось побеждать. И гости, что закажут тебя, тоже это увидят. Увидят парня, что выступает, потому что выступление — это и есть он. Не раба, которого сломали. Раба, которого раскрыли.»
Челюсть американца напряглась. Глаза увлажнились. Член его, мягкий до этой минуты, шевельнулся.
«Господа», — сказал Линдквист, поворачиваясь к залу. «Парни доступны для осмотра. Оценка руками приветствуется. Прошу, не торопитесь».
Хозяева поднялись. Двадцать мужчин в вечерних костюмах, бренди в руке, идут к пьедесталам. Парни стояли в позе демонстрации, руки за шеей, члены открыты, тела напряжены, пока мужчины обходили и осматривали.
Молдаванина осматривали двое хозяев. Один провёл большим пальцем по дырке парня, и всё тело вздрогнуло, вырвался звук, наполовину всхлип, наполовину то, чего парень не назвал бы. «Тугая», — сказал хозяин. «Очень тугая. Сколько он тут?» «Неделя», — ответил другой. «Тугая, потому что ни разу не раскрывали». Они обменялись взглядом, которого парень не видел и не понял бы.
Американца осматривали трое хозяев разом. Один взял его за плечо и чуть повернул, изучая широчайшие пловца, рельеф дельт. Один проверил тонус ягодиц сжатием. Один взял его член снизу, и ствол, мягкий до этой хватки, тут же набух в ладони хозяина. «Гляньте-ка», — сказал хозяин. «Отзывается на касание быстрее, чем на страх. Этот под него настроен». Лицо американца было пустым, но член его уже опередил его.
Осмотр длился десять минут. Хозяева вернулись в кресла. Парни остались на пьедесталах, отпечатки ладоней и пальцев виднелись на коже.
«Господа», — сказал Линдквист. «Перед призом победителю — подготовка к обслуживанию».
Хозяин во втором ряду поднял палец, мелкий и уверенный жест человека, привыкшего, что его обслуживают. «Этот маленький», — сказал он. «Молдаванин. Что вы делаете вот с этим?» Он качнул бокалом в сторону паха парня, маленького члена, поджатого тесно к телу, наименее впечатляющего на платформе.
«Справедливый вопрос». Линдквист обернулся, неспешно, хозяин, которому приятно, что спросили. «Сам по себе — нет, не подаётся. Но мы никогда не продаём их по одному. В обслуживании он носит браслет, как всё прочее на этаже. Видели у погонщика». Он достал один из кармана пиджака: маленький, размер поступления, кольцо тусклой стали. «Смотрите».
Он присел у пьедестала молдаванина. Парень съёжился, когда холодный металл сомкнулся у корня маленького члена и защёлкнулся. Механизм выбрал слабину. Поджатый член и тугие яйца подались вперёд и вверх, приподнятые от тела, выставленные к креслам. Маленький, тихий, но поданный теперь. В раме. Уже не прячется. Парень посмотрел вниз, на то, что с ним сделали. Свежий лист слёз пошёл.
«Вот». Линдквист выпрямился, обращаясь к спросившему хозяину. «Размер не меняется, но размер никогда и не был товаром. Он всегда будет впереди, всегда доступен, всегда ваш. Товар — это доступ».
Хозяин склонил голову, довольный. Лёгкий смех прошёл по креслам.
Погонщик внёс на платформу поднос: три силиконовых фаллоса в ряд, разных размеров, блестящих от смазки. Средний. Большой. Узкий и изогнутый. Поднос поставили у края сцены, где из каждого кресла открывался ясный вид.
«Парни Первый, Второй и Третий», — сказал Линдквист. «Спуститесь. Повернитесь. Согнитесь. Руки на колени».
Трое сошли с пьедесталов. Немец, бразилец, молдаванин. Повернулись. Согнулись. Три зада поданы залу, дырки открыты под огнями, розовая, тёмная и бледная кожа растянута и видна из каждого кресла. Клейма ясно проступили в этой позе: знак Меридиана, выжженный на левом бедре каждого, клеймо собственности «MG» на правом, все ещё свежие, кожа вокруг меток розовая и вздутая, три недели, и неделя, и две недели заживления на виду. Три лица смотрят в пол. Три выгнутые спины.
Погонщик, большой чёрный раб, намасленная кожа всё ещё блестит под огнями платформы, ошейник тесно на толстой шее, выбрал средний фаллос и встал за немцем. Без предисловий. Смазанный кончик упёрся в дырку и вошёл, ровно, твёрдо, большие тёмные руки погонщика прокручивали ствол, чтобы облегчить обхват. Дыхание немца сорвалось. Пальцы побелели на коленях. Фаллос сел до конца. Ствол вздулся до полной твёрдости разом.
Погонщик выбрал большой фаллос и встал за бразильцем. Ввод шёл медленнее, обхват требовал большего нажима, тело строителя сопротивлялось, потом поддалось с низким стоном. Фаллос сел. Член бразильца дёрнулся. Капля влаги выступила на кончике, простата отзывалась, его первая выработка за вечер. Линдквист увидел. «Вот», — сказал он. «Твоё тело знает, чего хочет, парень».
Молдаванин был последним. Он всё ещё стоял согнутый, смотрел в пол, плакал. Тёмная рука погонщика выбрала узкий изогнутый ствол и приставила его, раб раскрывает раба, ошейник на его шее ровно такой же, как ошейник на шее парня. Тело парня заперлось, каждая мышца окоченела, сфинктер сжат наглухо. Свободная рука погонщика хлестнула по правой щеке зада. Шок сорвал хватку парня над собой, и в те полсекунды, пока зажим рассеялся, погонщик надавил. Фаллос вошёл. Звук был скулёж, тонкий и высокий, звук парня, которого пробивают впервые. Маленький член, поданный вперёд и вверх браслетом, остался мягким. Слёзы капали на пол платформы.
Трое парней. Согнуты. Три фаллоса внутри. Линдквист прошёл за рядом, неспешно, смакуя свой инвентарь. Остановился. Посмотрел на зал.
«Прекрасные зады, господа. Что скажете?» Он шлёпнул немца по правой щеке, резкий открытой ладонью хлопок, что отдался от платформы. Парень дёрнулся. Дырка сжалась вокруг фаллоса. Линдквист шлёпнул бразильца, сильнее, плотная мышца поглотила удар. Парень не дёрнулся. Линдквист шлёпнул молдаванина, легко, почти нежно, как трогают перепуганное животное. Плечи парня затряслись. «Как я упоминал, все трое доступны к заказу с сегодняшнего вечера. Свежие, отзывчивые, и, как видите…» — он повёл рукой на три заткнутые дырки, — «…в дрессировке».
Шёпот одобрения прокатился по креслам. Хозяин поднял бокал.
Тут Линдквист выставил руку, и погонщик положил на неё трость, длинный ротанг, что держали для вида не меньше, чем для дела. Он взвесил её на ладонях, не торопясь, и дал залу посмотреть, как он на ней останавливается. «Парень Второй. Тот, что не смог кончить».
«Этому нужна боль», — сказал хозяин из второго ряда, без спроса. «Страх его запирает. Боль отпирает. Видал такой тип». Линдквист кивнул. «Моё собственное чтение. Дадим залу попробовать».
Он положил трость плашмя на поданный зад бразильца, мерное касание, и отвёл назад. Первый удар треснул по обеим щекам. Тело парня всё стиснулось вокруг фаллоса, и вспухла полоса, белая на миг, потом яростно-красная. Второй лёг на пару сантиметров ниже. Он издал звук сквозь зубы и удержал наклон, потому что наклон — всё, что у него осталось. Два рубца, ярких и параллельных, остальная дюжина ещё в долгу.
«Полный счёт после ужина», — сказал Линдквист залу, — «во дворе, с прочими наказаниями недели. Сегодня там и свежая партия молодняка под трость, так что прогулка стоит того. Господа приглашаются». Он вернул трость погонщику. «Следите за этим на шестом ударе. Страх запирает оргазм; трость, по моему опыту, его подбирает. Будет чем заняться за вином».
«Встать», — сказал Линдквист. «Все трое. Поза демонстрации. Руки за шею».
Они встали. Трое парней выпрямлялись с фаллосами внутри, вес сместился, давление подстроилось, каждый сфинктер теперь отвечал за то, чтобы держать вложенное погонщиком. Лицо немца стянулось, член его прям. Челюсть бразильца стиснута, большой ствол тянул вниз при каждом микродвижении. Молдаванин вздрогнул, узкий изгиб давил на простату, которой ещё не касались.
Трое парней. Стоят. Фаллосы внутри. Линдквист прошёл вдоль ряда, дал каждому резкий шлепок по бедру, небрежный хозяйский хлопок ладони по плоти. Не наказание. Точка. Немец подпрыгнул. Бразилец нет. Молдаванин, с кляпом, только плакал, извинение ушло в глаза.
«Слушайте внимательно», — сказал Линдквист. «Сегодня вы прислуживаете за ужином. Столовая открывается через сорок минут. Будете носить подносы, разливать вино и стоять навытяжку, когда гость к вам обратится». Он помолчал. Дал им осознать. «Фаллосы остаются. Они помогают с осанкой и приучают тело. Если фаллос выпадет из тебя во время обслуживания, ты будешь наказан. Трогать свой фаллос нельзя. Держишь телом. Сжимайся. Иди осторожно. Служи хорошо». Он улыбнулся. «Господа щедро дают на чай за внимательное обслуживание. За плохое они дают иначе».
Трое парней в позе демонстрации. Руки за шеей. Члены открыты. Фаллосы внутри, удержанные мышцей, удержанные страхом, удержанные знанием, что уронить силиконовый ствол на пол столовой перед двадцатью хозяевами будет последней их ошибкой за этот вечер.
Американец стоял на пьедестале. Один. Смотрел. Руки всё ещё за шеей. Член твёрд. Его не позвали в ряд. Он выиграл конкурс. Он был победителем. Победитель не получил фаллос.
Он почти расслабился. Уголок рта начал движение — и он перехватил его, убил, потому что три недели научили: показать что-либо было ошибкой.
«Господа», — сказал Линдквист. «Приз победителю».
Он подошёл к пьедесталу американца. «Спустись, парень».
Американец спустился. Член твёрд. Глаза настороже. Он смотрел, как пробили троих парней, и начинал понимать, что выигрыш не значит спасение.
«Ты, пловец. Твоя привилегия осеменения. Здесь. На платформе. Для господ».
Вывели девку, молодую, белокурую, привязанную к низкой осеменительной скамье, поставленную там, где из каждого кресла открывался обзор. Погонщик опустил бутылку смазки и осеменительный зонд, толстое чёрное устройство, управляющее кольцо у расширенного основания, вводимый родич яйца, что Линдквист пускал в ход на бразильце. Гостиничного образца. Сделан вытягивать заряд из тела, что предпочло бы его не давать.
«Ты уже выработал один раз за вечер», — сказал Линдквист. «Второй заряд нужно поощрить». Он повернул зонд в руке. «Это входит перед тем, как ты покроешь. Сидит у простаты и работает её, тот же принцип, что в доильной, в масштабе осеменения. Тебе не придётся гнаться за финишем. Он сам тебя кончит». Он посмотрел на парня. «Не бойся. С таким телом ты примешь хорошо. И господа насладятся, глядя, как ты работаешь обоими концами».
Американец посмотрел на зонд. Потом на девку, запястья пристёгнуты к ножкам скамьи, лодыжки в ремнях, тело поставлено и обездвижено, девушка, что тоже собственность и которую тоже не спросили. Потом на троих парней, что стояли за ним в позе демонстрации: немец, бразилец, молдаванин, у каждого фаллос внутри, каждый смотрел на него полыми глазами парней, что теперь понимали систему лучше, чем двадцать минут назад.
И вот зонд лежал на платформе у девки, погонщик смазывал его, зал устраивался в креслах, и тело пловца, тело, что демонстрировало, соревновалось и метало эякуляцию на дальность с самообладанием атлета, шло к осеменительной скамье шагом, что уже не был уверенным. Шаг был осторожный. Укороченный. Походка мужчины, чья мужественность пронесла его через три раунда и теперь складывалась пополам. Он не занимался сексом. Его осеменяли. Племенное животное, кроющее привязанную самку с устройством в заду для лучшего выхода, перед залом, что заплатил за зрелище. Слово осеменение, которое Линдквист весь вечер употреблял как технический термин, осело в теле парня всем своим весом.
«Как будешь готов, парень», — сказал Линдквист. «Господа смотрят».
Американец встал за девкой. Двое рабов, один крыть и один крытый, каждого держит свой механизм: её — ремни, его — система, что за три недели сделала из студента-пловца скот. Погонщик придвинулся вплотную и приставил зонд, огромное намасленное тело дышало жаром у его спины.
Не зонд он почувствовал первым. Ниже, вжатый в ложбинку, перетянутый член погонщика начал наливаться, медленно и неспешно, набухал на коже с уверенностью тела, делающего единственное, ради чего его держат. Американец повернул голову на волос, и то, что он нашёл, было хуже пустоты. Резная неподвижность раскрылась в аппетит, медленный и хозяйский, взгляд того, кто вот-вот возьмёт обещанное. Не голод мужчины. Хозяйский, вбитый в раба, что держат ровно ради этого, пока тело не сносит его как своё. Ему только что сказали, что система раскрывает в нём; теперь он читал то же на лице за спиной, с другой стороны, и оно было голодным, и оно не притворялось. Он похолодел.
Хозяин в первом ряду глубже осел в кресле и поднёс виски ко рту, совсем не торопясь. Вот ради этой части они и платили.
Американец смотрел вперёд. Девушка под ним. Стена тёплого раба, вставшая за спиной. Двадцать сидящих мужчин с бокалами, ждут прочитать его. Освещённый воздух придвинулся, загустел и перестал быть воздухом, и на миг парень, что выиграл всё, замер совершенно, неподвижностью животного, что только что услышало, как дверь клетки садится в раму.
«Следите за дыханием, господа». Линдквист сказал это так, как скотник учит подмастерье читать зверя. «Тело всегда сдаётся раньше, чем лицо признает. Сперва он запрётся. Потом что-то в нём решит, что взять легче, чем драться, и дыхание сменится. Вот тот миг, ради которого вы пришли».
Позади него на платформе напольный погонщик повёл троих проигравших к столовой. Они шли осторожно. Они сжимались. Они пока ничего не несли.
