I
Толстая резиновая планка отсекала язык от нёба. Прижимала мышцу к нижней челюсти, давила, запечатывала в бесполезности. Слюна горячо скапливалась в глубине горла — проглотить начисто было нечем; копилась, пока тело не сдавалось и не пускало тонкую нить слюны из уголка растянутых губ. Слюна ловила утренний свет и висела, чуть качаясь на ветру, потом срывалась и падала на гравий между его босых ступней.
Он стоял у головы уличного экипажа Хозяина. Деревянные оглобли лежали на плечах, притянутые толстой кожаной упряжью, что крестом перехватывала грудь и туго застёгивалась на спине. Сбруя шла между ног, через латунное кольцо у основания мошонки, вверх по ложбинке зада — и крепилась к задней пластине. Каждый ремень тяжёлый, жёсткий от седельного масла. Каждый ремень касался кожи.
Парадные двери особняка открылись.
Молодой Хозяин спустился по мраморной лестнице не торопясь. Льняные брюки песочного цвета, белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, кожаные водительские перчатки уже надеты. Лет, наверное, двадцать. Голова опущена, что-то листает в телефоне. У подножия лестницы он убрал устройство в карман и пошёл к сцепке экипажа, скользя взглядом по упряжи — проверяя на изъяны, механически, без всякой нежности.
В лицо пони он не смотрел. Никогда.
Рука в перчатке поднялась. Сперва проверила нагрудный ремень: два пальца поддели кожу и потянули наружу, проверяя натяжение у грудины. Костяшки прошлись по левой грудной мышце пони, царапнув сосок. Потом рука опустилась ниже, по центральному ремню вдоль рельефного живота. Не задержалась, не смягчилась. Пальцы обхватили тяжёлые яйца, что свисали под кольцом упряжи, и приподняли, взвешивая в горсти с праздной точностью человека, что щупает фрукты на рыночном прилавке.
Химия делала своё дело. Как всегда. Член пони стоял твёрдо, со вздутыми венами, пульсировал, насильно выгнутый против сдерживающего ремня. Большой палец Хозяина прошёлся вверх по тыльной вене от корня к головке и тут же прочь — одно деловитое движение. Та же рука вчера сжимала его бёдра и входила в него — быстрое, хрюкающее использование в шорной после вечерней кормёжки, лицо вдавлено в стойку с сёдлами, запах костного масла и сена. И это прикосновение несло ту же температуру, что и тот акт. Не жар. Не холод. Плоское, привычное безразличие обслуживания.
Что-то раскололось глубоко в груди пони.
Бей.
Порыв был красный и бесформенный. Но запястья пристёгнуты к оглоблям за спиной. Ударить он не мог. Планка давила язык так, что челюсть ныла в петле. Укусить он не мог. Не мог сложить ни единого слога той брани, что горела в горле.
Но он знал правила собственного унижения. Пони-боев приучали терять контроль над сфинктером. Это политика. Это зрелище. Когда пони опорожнялся, того и ждали: непроизвольный сброс безмозглой скотины, которой не хватает рассудка сдержаться. Наказать нельзя за то, что задумано неизбежным.
Он заставил мочевой пузырь разжаться.
Целился струёй со всей точностью, на какую был способен низ его тела, направляя дугу к итальянским кожаным туфлям меньше чем в полуметре от левого копыта.
Моча ударила в гравий. На восемь сантиметров короче.
Тёмное, расплывающееся пятно на пыльном камне. Брызги не задели ничего: ни туфлю, ни обшлаг брюк, даже тень от туфли. Жёлтое стекло в трещины меж камней и осталось там, чуть парясь в ранней жаре.
Хозяин обошёл лужицу и поднялся на подножку молча. Подвеска экипажа застонала под его весом. Он устроился на кожаной скамье, поправил водительские перчатки и взял вожжи.
Хлёст пришёлся пони по обеим ягодицам. Резко. Кожаная кромка впилась в правую половинку и оставила жгучую полосу, что тут же запульсировала.
Пошёл.
II
Кафе было в шести кварталах к югу. Модное угловое заведение с коваными стульями на тротуаре и длинным навесом, что бросал клин тени поперёк мостовой. Хозяин ездил туда каждое утро.
Короткий перегон хуже долгого. Мышцы пони холодные, суставы скованы после ночи в стойле, и шесть кварталов не давали им разогреться. Каждый шаг — выворачивающий торг между упряжью и телом. К третьему кварталу паховый ремень уже скрёб нежную кожу мошонки, пробуждая вчерашнюю натёртость тонким, настойчивым жжением.
Экипаж остановился у бордюра. Хозяин слез, накинул вожжи на чугунную коновязь, привинченную к тротуару, — одну из целого ряда, обычное приспособление на каждом торговом квартале, отполированное годами кожи, — и вошёл в кафе, не оглянувшись.
Пони стоял на привязи под утренним солнцем.
Позу надо держать. Левое колено поднято к груди. Правая ступня вкопана, несёт весь его вес и мёртвую тягу деревянных оглобель. Спина прямая. Подбородок вверх. Высокая стойка с поднятым коленом не служила ничему в ожидании. Экипаж не двигался. Но поза — закон, и закон действовал даже без кнута на виду. Любой прохожий гражданин мог донести на обмякшего пони, и штраф ложился на хозяина — а значит, наказание ложилось на животное.
Терраса кафе заполнялась в полуметре от него. Парочки и дельцы рассаживались по кованым стульям с эспрессо и выпечкой, открывали планшеты. Между столиками сновал официант. Пони чуял кофе. Слышал звяканье фарфора и неспешный гул разговоров. Сквозь зеркальное стекло витрины он видел Хозяина за угловым столиком: нога на ногу, что-то читает в телефоне, а официант ставит перед ним полный завтрак — яичницу, тосты, сок, широкую керамическую чашку.
Хозяин ел медленно.
Молочная кислота копилась в поднятом бедре пони, как залитый бетон. Квадрицепс начал подрагивать, потом затрясся всерьёз — быстрое, непроизвольное мелькание под кожей, которое он не мог унять. Опорная икра стала кулаком сводимой судорогой ткани. Оглобли тянули плечи тупым, терпеливым весом, что, казалось, рос с каждой минутой, словно повозка медленно наполнялась песком.
Член пульсировал. Химия держала его налитым и ноющим. Кольцо упряжи впивалось в корень мошонки. Кожаный ремень в ложбинке смещался при каждой микропоправке позы, пилил нежную кожу между яйцами и дыркой.
Опусти колено. На секунду. Просто перенеси вес —
Женщина за ближним столиком террасы глянула на него поверх чашки. Взгляд скользнул от удил во рту к груди, к эрекции — и обратно к планшету. Она отпила кофе. Пони был частью уличной обстановки, не примечательнее коновязи или фонарного столба, к которому его привязали.
Взгляд его опустился. Капля смазки висела на щели члена, ловя солнце, тянулась в тонкую нить, пока не срывалась и не падала на мостовую меж копыт. Тело рекламировало то, чего он не чувствовал. Эрекция — ложь, которую химия рассказывала за него, разыгрывая возбуждение для террасы, для женщины, для всякого, кто удосужится глянуть вниз. Он не мог её опустить. Не мог сдвинуть ноги. Не мог стереть медленно набухающую каплю с головки, пока не появится следующая.
Он замкнул колено.
Он был припаркованной машиной. Работал на холостом ходу под солнцем, в двух метрах от террасы, где свободные люди завтракали. Запах масла и свежего хлеба плыл в воздухе и оседал на языке, но планка прижимала язык, и проглотить он не мог. Слюна нитью свисала с губы и качалась на ветру.
Сорок минут. Может, дольше. Хозяин заказал второй кофе.
Потом стеклянная дверь открылась. Молодой Хозяин вышел, утирая рот бумажной салфеткой, которую бросил в урну. Он снял вожжи с коновязи, поднялся на подножку и опустился обратно на скамью.
Вожжи хлестнули пони по ягодицам.
III
Городской пробег был планомерным разбором на части.
Первая сотня метров — хуже всего. Холодные мышцы выворачивались во взрывное движение. Пони рванул вперёд против оглобель, экипаж дёрнулся, окованные железом колёса заскрежетали по гравию, и тело без перехода рухнуло из мучительной неподвижности в яростное усилие. Босые ступни били в мостовую. Резиновые накладки на подошвах гасили первые шаги, но к третьему кварталу удары уже отдавали вверх через лодыжки в колени.
Рысь. Не шаг. Колени выше. Держи форму.
Вожжи говорили через планку во рту. Левая натяжка тянула резину к правому уголку губ, перекашивая челюсть, уводя голову влево. Правый поворот. Он брал его широко, протаскивая тяжёлый экипаж по дуге, плечевые мышцы выли от боковой нагрузки. Деревянные оглобли скручивались на креплениях. Ступни скользнули по масляному пятну.
Он был публичным зрелищем и знал это, не глядя. Утренние прохожие на тротуарах. Женщина на автобусной остановке повернула голову вслед гарцующему голому животному, впряжённому в экипаж богатого мальчишки: член подскакивал при каждом высоком шаге, яйца качались тяжело под латунным кольцом, пот бежал яркими ручьями по груди и бёдрам. Он был мясом в движении. Механическим зрелищем. Кто-то смотрел с отстранённым любопытством людей, разглядывающих ухоженный винтажный автомобиль. Другие отводили глаза.
Кожаные ремни принялись разрушать его к четвёртому кварталу. С каждым шагом упряжь смещалась по внутренней стороне бёдер. Нагрудный ремень натирал сырой овал над левым соском. И худшее: ремень в паху, тот, что держал кольцо эрекции на месте, начал стирать нежную кожу мошонки трением, что нарастало от тепла к жару, к тонкому, острому жжению, от которого глаза слезились за планкой.
Сбавить ход он не мог. Вожжи натянуты. Лёгкое ритмичное постукивание хлыста по правому бедру держало темп замкнутым на высокой рыси: колени взлетают, ступни вбиваются вниз, экипаж громыхает позади своим ужасным, нескончаемым весом.
К седьмому кварталу дыхание стало рваным, отчаянным втягиванием сквозь раздутые ноздри. Планка свела дыхательный путь к двум скудным каналам. Лёгкие вздымались. Густая белая пена пузырилась по краям нагрудной упряжи и в складках бёдер. Зрение сузилось в туннель из мостовой и собственных молотящих коленей.
Не могу. Не могу. Не могу.
Красный свет. Экипаж рывком встал на перекрёстке, и на три безвоздушные секунды пони замер: грудь вздымается, ноги трясутся, внезапное отсутствие усилия настолько острое, что почти отдавало похотью. Лёгкие втянули два полных вдоха. Квадрицепсы дёрнулись и обмякли. Где-то в его животном мозгу голос шепнул: кончено, всё кончено, можно остановиться —
Вожжи хлестнули. Свет сменился.
Второй отрезок был хуже. Тело уже поверило, что остановка навсегда, и предательство возобновлённого движения сломало в ногах что-то, что держалось до сих пор. Шаг укоротился. Правое колено не дотягивало до бедра. Хлыст нашёл его бок дважды, трижды — острые поправочные щелчки, что жалили, как осы.
Экипаж остановился.
Он стоял на тротуаре перед стеклянной офисной башней. Ноги тряслись так бешено, что коленные чашечки будто вибрировали. Грудь вздымалась огромными, хрипящими глотками. Пена смешалась с кровью там, где паховый ремень наконец прорвал кожу, и тонкий розовый ручеёк сполз по внутренней стороне левого бедра.
Хозяин сошёл с экипажа. Передал вожжи слуге-камердинеру в форме без единого слова. Поправил воротник рубашки, проверил телефон и шагнул в вращающуюся стеклянную дверь.
Он не оглянулся.
Пони стоял, дрожа, под солнцем, тихо кровоточа на мостовую, совершенно невидимый как человек. Слуга-камердинер отвёл его к коновязи на служебной площадке и привязал между двух других измотанных, взмыленных пони, чьи головы свисали низко. Никто из них не признал друг друга. У них не было ничего общего, кроме железа.
IV
Конюшни на рассвете пахли мочой, сеном и семенем.
Он проснулся раньше, чем верхний свет, заикаясь, зажёгся. Не спал уже часами — лежал на боку в соломе, тело одним сплошным синяком. Бёдра в багровых разводах от бедра до колена. На плечах глубокие красные борозды там, где крепления оглобель вдавились в трапеции. Пах — хуже всего. Упряжь стёрла кожу мошонки и основание члена в сырое, сочащееся месиво: ткань ярко-красная, липкая от лимфы, слишком воспалённая, чтобы коснуться.
Химии, разумеется, не было дела до повреждений ткани. Эрекция держалась: толстая, налитая, гротескная над разорённой кожей вокруг. Она ныла той же слепой, бесцельной настойчивостью, какой ныла всегда. Препараты просто перекрывали протест нервной системы. Стой, говорил член. Стой несмотря ни на что.
Вокруг него просыпались конюшни.
Сперва пришли звуки. Ритмичное, влажное шлёпанье из стойла слева, кожа о кожу в нарастающем темпе. Потом низкий животный хрюк, приглушённый и гортанный, едва человеческий. Деревянная перегородка скрипела и качалась от смещения веса. Через два стойла — тот же ритм, быстрее, с добавочной перкуссией копыт, топчущих солому.
Он повернул голову.
Сквозь железные прутья двери стойла он видел через коридор в противоположное стойло. Два пони-боя жались друг к другу у перегородки, один за другим, бёдра гнали вперёд короткими, дикими толчками, руки впивались в тазовые кости другого. Ни один из них, казалось, не присутствовал ни в каком сознательном смысле. Лица обмякшие, рты расхлябаны вокруг удил, что никогда не снимали, глаза расфокусированы или закрыты. Тот, кого трахали, упирался в стену обеими ладонями, поглощая удары лёгким кивком головы.
Они спаривались, как спариваются псы. Без прелюдии, без нежности, без слов. Химия раздула их за порог самоконтроля, и наскок был просто грубым ответом тела на давление, которое нельзя вынести в неподвижности. Когда один кончал, он выходил, другой поворачивался, и они менялись, или третий вдвигался сбоку — и это длилось, бессмысленный, цикличный сброс, что повторялся, пока утренняя кормёжка не прерывала его или пока тела попросту не переставали тянуть усилие.
Пони смотрел из соломы.
Правая рука поползла к собственному члену — и замерла. Он отдёрнул её. Прижал ладонь плашмя к холодному каменному полу.
Не сегодня.
Но химия бормотала у основания черепа. Давление в паху было кулаком, сжимавшимся туже с каждым влажным шлепком, что отдавался по коридору. Он знал — с ясностью, похожей на глоток битого стекла, — что его воля не та стена, какой он её выставлял. В плохие дни, когда доза инъекции была высокой, а заточение тянулось за сумерки, он делал ровно то, что делали сейчас животные через коридор. Прижимался к прутьям и давал другому пони взять себя, или брал сам, — и ни в одном из случаев акт не был выбором. Это была гидравлика. Давление, что искало выхода.
Граница между ним и бессмысленными, спаривающимися телами не была границей. Это была мембрана. И тонкая.
V
Железная дверь в конце коридора с лязгом распахнулась.
Спаривание прекратилось. Каждое стойло смолкло в одну и ту же долю секунды — резкий, выдрессированный рефлекс, что перекрыл химию, возбуждение, бессмысленную животную нужду. Двое пони напротив разошлись и вскинулись в стойку: ноги врозь, позвоночники прямые, руки за головой, члены ещё твёрдые и блестящие от акта, но тела замкнуты в безупречной, покорной неподвижности. Вниз по коридору то же повторялось в стойле за стойлом. Хождение прекратилось. Хрюк прекратился. Остался лишь резкий, рваный хрип двенадцати голых мужчин, стоящих по стойке смирно в своих боксах.
Молодой Хозяин вошёл сквозь клин яркого утреннего света. Двое конюхов пристроились шагать за ним. Водительские перчатки уже надеты. Он двигался по центру коридора с лёгкой властностью покупателя на скотном аукционе, скользя взглядом по занятым стойлам. Груди. Бока. Беспокойные, что мерили шагами, усталые, что стояли тупо и неподвижно.
Он остановился у стойла номер четыре. Заглянул. Огромный темнокожий парень стоял в стойке, плечи дрожали от сдерживаемой энергии, член торчал нетронутый перед ним. Даже по стойке смирно тело излучало мощь. Хозяин разглядывал его три секунды и двинулся дальше.
Он остановился у стойла номер шесть.
У его стойла.
Сердце пони ударило. Он вздёрнул себя на ноги, когда дверь лязгнула, замкнул дрожащие колени и завёл руки за голову, потому что выучка требовала, — но стойка его была разбита. Позвоночник кренился влево. Поднятое колено едва доходило до бедра, прежде чем мышца бедра сдавала и колено падало. Он стоял, дрожа, сломанной пародией на послушных животных в стойлах вокруг.
Глаза Хозяина прошлись по нему. Синюшные бёдра. Вздутые плечи. Свалявшаяся солома, прилипшая к потному боку. Потом глаза опустились к паху, к опухшей, блестящей мошонке, к воспалённому кольцу разорванной кожи вокруг основания вынужденной эрекции.
Хозяин цокнул языком. Один сухой звук — звук, какой издаёт человек, найдя царапину на прокатной машине. Он не заговорил. Не вошёл в стойло. Двинулся дальше.
Облегчение ударило по телу пони, как наркотик. Мышцы разомкнулись одним непроизвольным сбросом, и он обмяк в соломе, и дыхание вырвалось из него долгим, рваным, содрогающимся выдохом. Ни упряжи. Ни удил. Ни пробега. Не сегодня.
Но облегчение длилось ровно столько, сколько понадобилось Хозяину, чтобы остановиться у стойла номер восемь.
Сквозь прутья пони смотрел, как молодой Хозяин указал на высокого светловолосого парня через два стойла, того, что бешено мерил шагами ещё с предрассветной поры, тело натянуто разочарованной химической энергией, член качался метрономом. Конюхи двинулись. Прижали нового пони к перегородке. Один силой втиснул толстые удила между зубами, другой застегнул кожаные ремни вокруг челюсти. Парень бился, голова металась из стороны в сторону, приглушённые протесты высокие, панические и совершенно тщетные. Его выволокли. Надели нагрудную упряжь. Повели к свету в конце коридора.
Он лежал в соломе и смотрел, как его сменщик исчезает за железной дверью. Те же оглобли. Тот же экипаж. Тот же маршрут по горящим городским улицам. Светловолосый парень вернётся вечером взмыленный, натёртый и выпотрошенный дочиста — ровно так, как вчера вернули его самого.
Он не был спасён. Не был помилован. Он был просто бракованным товаром, что ждёт детали, которая, может, придёт, а может, и нет.
Что-то осело у него в груди — хуже боли. Тупой, свинцовый вес ненужности.
VI
Хозяин вернулся.
Коридор опустел. Выбранного пони увели — впряжён и катит вниз по подъездной аллее. Конюхи перешли к кормовым корытам в дальнем конце. В противоположных стойлах дисциплина обмякла обратно в изнеможение: двое пони лежали, спутавшись в соломе, тяжело дыша, их эрекции торчали без пользы в мёртвый воздух между телами.
Хозяин стоял у двери стойла номер шесть. В руке без перчатки он держал маленькую стеклянную банку.
Пони увидел её, и всё в его теле сжалось разом.
Он знал эту банку. Видел, как её применяли к другим, слышал их приглушённые вопли сквозь стены, видел, как они топчутся и бьются в стойлах долгие минуты после, как тела корёжит против пут, что не давали спасения от огня под собственной кожей.
Он отполз назад в соломе, упёршись в заднюю стену стойла. Плечи вжались в холодный камень. Глаза распахнулись над резиновой планкой, белки видны со всех сторон, зрачки сжаты в чёрные точки.
Нет. Нет, нет, нет —
Хозяин отщёлкнул дверь стойла и шагнул внутрь. Голоса он не поднял. Сказал один раз, тихо, почти мягко.
«Стой смирно».
Пони замотал головой. Копыта выбили быструю, нервную дробь по соломе. Дыхание свистело сквозь ноздри резкими, паническими вспышками.
Хозяин шагнул вперёд. Рука сдвинулась одним деловитым размытым движением и хлестнула по левой ягодице пони — плоский, оглушающий шлепок, что отдался от каменных стен и встряхнул бёдра пони. Второй шлепок, сильнее, в то же место. Потом хватка за челюсть, пальцы вонзились в мышцу под ухом, задирая голову вверх.
«Стой. Смирно».
Механика порабощения сделала то, чего не смогла воля. Дрожащие ноги пони замкнулись. Позвоночник выпрямился. Он расставил стойку шире, потому что стойку вбивали в его мышцы месяцами выучки. Поза показа: ноги врозь, гениталии выставлены, руки по швам или за головой. Он открылся человеку, который его сломал, потому что тело больше не умело отказывать.
Хозяин присел. Отвинтил крышку банки. Бальзам был густой, полупрозрачный, цвета грязного янтаря. Пах слабо камфарой, эвкалиптом и ещё чем-то — травянистым, горьким, чему пони не знал названия.
Хозяин зачерпнул меру на подушечки трёх пальцев. Потянулся между дрожащих бёдер пони.
Первое касание было прохладным.
Мазь встретила натёртую, сочащуюся кожу мошонки, и на один невозможный миг ощущение было облегчением. Успокаивающий холодок растёкся по воспалённой ткани. Камфара притупила поверхностную боль. Пальцы Хозяина втирали бальзам в повреждённую кожу медленными, круговыми движениями, вмассировывая вглубь, вдавливая в трещины и разрывы натёртости. Он двинулся вверх, покрывая злую красную полосу, где кольцо упряжи стёрло основание члена, потом снова вниз, размазывая мазь по нежной нижней стороне мошонки.
Плечи пони опустились. Челюсть разжалась вокруг удил. Низкий, непроизвольный звук — почти вздох — вырвался сквозь ноздри.
Пощада. Это —
Жар подкрался.
Сперва — ничто. Слабое тепло под прохладой, как спичка, чиркнувшая в дальней комнате. Легко отмахнуться. Легко принять за собственный ответ тела на твёрдое касание. Хозяин продолжал методичное нанесение, покрывая каждый сантиметр повреждённой ткани.
Тепло углубилось.
Загустело. Растекалось наружу из центра мошонки медленными концентрическими кольцами, и каждое горячее предыдущего. Прохлада испарилась. На её месте — настойчивый, пульсирующий жар, что стягивал кожу и заставлял яйца рефлекторно подтягиваться вверх.
Потом химия достигла оголённых нервных окончаний.
Тепло не усилилось. Оно взорвалось. Переход от неудобства к агонии минул всякую промежуточную ступень. Секунду назад пони стоял в тёплой ванне. В следующую гениталии погрузились в кипящее масло.
Он запрокинул голову. Жилы на шее встали тросами. Рот растянулся вокруг планки в крике, который не мог сложиться, — высокий, сдавленный, животный звук, что вышел приглушённым, ноющим скулежом, проталкиваясь сквозь ноздри и крошечные зазоры между планкой и зубами.
Стойку он удержать не мог. Колени подкосились, поймались и подкосились снова. Тело рвануло вбок, плечо влетело в перегородку стойла. Копыта дико топтали солому, левой правой левой правой — так конь топчет, когда оса забралась под попону. Бёдра скрутило, таз заходил бешеными кругами, словно он мог вытряхнуть огонь из собственной кожи. Он швырнул себя на заднюю стену. Пальцы скребли камень, ногти бесполезно царапали раствор. Он стоял, брыкаясь, трясясь, содрогаясь в неуправляемых судорогах всего тела, и звуки, что вырывались из-под удил, не были человеческими.
Где-то внутри полыхающего огня всплыла мысль — он лечит тебя, это исцеление — и утонула.
Хозяин уже отступил. Он вытер три пальца квадратом белой ткани, сложил её аккуратно один раз и сунул в карман брюк. Стоял у двери стойла и смотрел на метания, на топот, на влажный животный скулёж с нейтральным вниманием человека, что глядит, как закипает чайник. В его лице не было ни жестокости. Ни довольства. Лечение было процедурой обслуживания. Свирепая химия бальзама запечатает натёртость, убьёт всякую зарождающуюся инфекцию и задубит сырую ткань в твёрдую мозоль, что устоит против завтрашней упряжи. К рассвету разорванная кожа заживёт. Воспаление сойдёт. Пони будет исправен.
Пони этого не знал. Пони знал лишь, что весь его мир сжался до горстки квадратных сантиметров кричащей нервной ткани между ног и что нет позы, нет движения, нет молитвы, что погасили бы пожар. Он содрогался у стены. Солома вокруг ступней была разметена и сбита в кучи. Скулёж лез всё выше, срывался, лез снова.
В стойлах вокруг другие пони слушали. Кто-то нервно переступал, уши торчком. Один возобновил хождение, растревоженный звуком. Они знали банку. Они знали этот крик.
Хозяин защёлкнул за собой дверь стойла и пошёл к выходу. Туфли его издавали спокойный, размеренный звук по бетону.
Позади скулёж продолжался, вздымаясь и опадая волнами, что становились постепенно, почти незаметно, тише. Огонь бальзама будет жечь двадцать минут. Может, двадцать пять. Потом он стихнет, и пони будет лежать, свернувшись в соломе, дрожа, лицо мокрое, член всё ещё бесполезно, чудовищно стоит.
А завтра тело его будет исправно, и упряжь сомкнётся вокруг него, и он побежит.
