I
Толстая резиновая планка отсекала язык от нёба. Вдавливала мышцу в нижнюю челюсть, давила, запечатывала в бесполезности. Слюна горячо копилась в глубине горла — чисто сглотнуть не выходило; набиралась, пока тело не сдавалось и не пускало тонкую нить из уголка растянутых губ. Нить ловила утренний свет и висела, чуть качаясь на ветру, потом срывалась и падала на гравий между его босых ступней.
Он стоял у головы уличного экипажа Хозяина. Деревянные оглобли лежали на плечах, притянутые толстой кожаной упряжью, что крестом перехватывала грудь и туго застёгивалась на спине. Паховый ремень шёл между ног, сквозь латунное кольцо у корня мошонки, вверх по ложбинке зада — и крепился к задней пластине. Каждый ремень тяжёлый, задубевший от седельного масла. Каждый ремень касался кожи.
Парадные двери особняка открылись.
Молодой Хозяин спустился по мраморной лестнице не торопясь. Льняные брюки песочного цвета, белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, кожаные водительские перчатки уже надеты. Лет, наверное, двадцать. Голова опущена, что-то листает в телефоне. У подножия лестницы он убрал телефон в карман и пошёл к сцепке экипажа, скользя взглядом по упряжи — выискивая изъяны, механически, без всякой нежности.
В лицо пони он не смотрел. Никогда.
Рука в перчатке поднялась. Сперва проверила нагрудный ремень: два пальца поддели кожу и оттянули, пробуя натяжение у грудины. Костяшки прошлись по левой грудной мышце пони, царапнув сосок. Потом рука опустилась ниже, по центральному ремню вдоль рельефного живота. Не задержалась, не смягчилась. Пальцы обхватили тяжёлые яйца, что свисали под кольцом упряжи, и приподняли, взвесили в горсти с ленивой точностью человека, что щупает фрукты на прилавке.
Химия делала своё дело. Как всегда. Член пони стоял твёрдо, со вздутыми венами, дёргался, насильно выгнутый под сдерживающим ремнём. Большой палец Хозяина прошёлся вверх по верхней вене от корня к головке и тут же прочь — одно деловитое движение. Та же рука вчера стискивала его бёдра, пока Хозяин вгонял в него член, — быстрое, хрюкающее использование в шорной после вечерней кормёжки, лицо вдавлено в стойку с сёдлами, запах костного масла и сена. И теперь прикосновение несло ту же температуру, что и тот акт. Не жар. Не холод. Плоское, привычное безразличие обслуживания.
Что-то раскололось глубоко в груди пони.
Бей.
Порыв был красный и бесформенный. Но запястья пристёгнуты к оглоблям за спиной. Ударить он не мог. Планка давила язык так, что челюсть ныла в суставе. Укусить он не мог. Не мог сложить ни единого слога той брани, что горела в горле.
Но он знал правила собственного унижения. Пони-боев приучали терять власть над сфинктером. Так заведено. Это зрелище. Когда пони опорожнялся, того и ждали: непроизвольный сброс безмозглой скотины, которой не хватает ума сдержаться. Нельзя наказать за то, что задумано неизбежным.
Он заставил мочевой пузырь разжаться.
Целил струю со всей точностью, на какую был способен низ его тела, выводя дугу к итальянским кожаным туфлям меньше чем в тридцати сантиметрах от левого копыта.
Моча ударила в гравий. Недолёт в ладонь.
Тёмное, расплывающееся пятно на пыльном камне. Брызги не задели ничего: ни туфлю, ни обшлаг брюк, ни даже тень туфли. Желтизна затекла в трещины меж камней и осталась там, чуть паря на ранней жаре.
Хозяин обошёл лужицу и поднялся на подножку молча. Подвеска экипажа застонала под его весом. Он устроился на кожаной скамье, поправил водительские перчатки и взял вожжи.
Хлёст пришёлся пони по обеим ягодицам. Сильно. Кожаная кромка впилась в правую половинку и оставила жгучую полосу, что тут же запульсировала.
Пошёл.
II
Кафе — в шести кварталах к югу. Модное угловое заведение с коваными стульями на тротуаре и длинным навесом, что бросал клин тени поперёк мостовой. Хозяин ездил туда каждое утро.
Короткий перегон хуже долгого. Мышцы пони холодные, суставы скованы после ночи в стойле, и шести кварталов не хватало, чтобы их разогреть. Каждый шаг — выворачивающий торг между упряжью и телом. К третьему кварталу паховый ремень уже пилил нежную кожу мошонки, будил вчерашнюю натёртость тонким, настойчивым жжением.
Экипаж остановился у бордюра. Хозяин слез, накинул вожжи на чугунную коновязь, привинченную к тротуару, — одну из целого ряда, обычное приспособление на каждом торговом квартале, отполированное годами кожи, — и вошёл в кафе, не оглянувшись.
Пони стоял на привязи под утренним солнцем.
Позу надо держать. Левое колено поднято к груди. Правая ступня вкопана, несёт весь его вес и мёртвую тягу деревянных оглобель. Спина прямая. Подбородок вверх. Высокая стойка с поднятым коленом не служила сейчас ничему. Экипаж стоял. Но поза — закон, и закон действовал даже без кнута на виду. Любой прохожий мог донести на ослабившего стойку пони, и штраф ложился на хозяина — а значит, наказание ложилось на животное.
Терраса кафе заполнялась в полуметре от него. Парочки и деловые люди рассаживались по кованым стульям с эспрессо и выпечкой, открывали планшеты. Между столиками сновал официант. Пони чуял кофе. Слышал звяканье фарфора и неспешный гул разговоров. Сквозь зеркальное стекло витрины он видел Хозяина за угловым столиком: нога на ногу, что-то читает в телефоне, а официант ставит перед ним полный завтрак — яичницу, тосты, сок, широкую керамическую чашку.
Хозяин ел медленно.
Молочная кислота копилась в поднятом бедре пони, застывая залитым бетоном. Квадрицепс начал подрагивать, потом затрясся всерьёз — быстрый, непроизвольный трепет под кожей, и унять его пони не мог. Опорную икру свело в тугой узел судороги. Оглобли тянули плечи тупым, терпеливым весом, что, казалось, рос с каждой минутой, словно повозка медленно наполнялась песком.
Член дёргался. Химия держала его налитым и ноющим. Кольцо упряжи впивалось в корень мошонки. Кожаный ремень в ложбинке ёрзал от малейшего движения, перетирал нежную кожу между яйцами и дыркой.
Опусти колено. На секунду. Просто перенеси вес —
Женщина за ближним столиком террасы глянула на него поверх чашки. Взгляд скользнул от удил во рту к груди, к эрекции — и обратно к планшету. Она отпила кофе. Пони — часть уличной обстановки, не примечательнее коновязи или фонарного столба, возле которого его привязали.
Взгляд его опустился. Капля смазки свисала из прорези члена, ловила солнце, вытягивалась в тонкую нить, пока не срывалась и не падала на мостовую меж копыт. Тело торговало тем, чего он не чувствовал. Эрекция — ложь, которую химия рассказывала за него, разыгрывала возбуждение для террасы, для женщины, для всякого, кто удосужится глянуть вниз. Он не мог её согнать. Не мог сдвинуть ноги. Не мог стереть медленно набухающую каплю с головки до того, как набежит следующая.
Он намертво выпрямил колено.
Он был припаркованной машиной. Молотил на холостом ходу под солнцем, в двух метрах от террасы, где свободные люди завтракали. Запах масла и свежего хлеба плыл в воздухе, оседал на языке, но планка вдавливала язык вниз, а сглотнуть он не мог. Слюна нитью свисала с губы и качалась на ветру.
Сорок минут. Может, дольше. Хозяин заказал второй кофе.
Потом стеклянная дверь открылась. Молодой Хозяин вышел, утирая рот бумажной салфеткой, которую бросил в урну. Он снял вожжи с коновязи, поднялся на подножку и опустился обратно на скамью.
Вожжи хлестнули пони по ягодицам.
III
Городской пробег методично разбирал его на части.
Первая сотня метров — хуже всего. Холодные мышцы вышвыривало во взрывное движение. Пони рванул вперёд в оглоблях, экипаж дёрнулся, окованные железом колёса заскрежетали по гравию, и тело без перехода сорвалось из мучительной неподвижности в яростное усилие. Босые ступни били в мостовую. Резиновые накладки на подошвах гасили первые шаги, но к третьему кварталу удары уже отдавали вверх через лодыжки в колени.
Рысь. Не шаг. Колени выше. Держи форму.
Вожжи говорили через планку во рту. Потяг влево прижимал резину к правому уголку губ, перекашивая челюсть, уводя голову влево. Правый поворот. Он брал его широко, протаскивая тяжёлый экипаж по дуге, плечевые мышцы выли от боковой нагрузки. Деревянные оглобли скручивались на креплениях. Ступни скользнули по масляному пятну.
Он был публичным зрелищем и знал это, не глядя. Утренние прохожие на тротуарах. Женщина на автобусной остановке повернула голову вслед гарцующему голому животному, впряжённому в экипаж богатого мальчишки: член подскакивал при каждом высоком шаге, яйца тяжело мотались под латунным кольцом, пот бежал яркими ручьями по груди и бёдрам. Он был мясом в движении. Механическим экспонатом. Кто-то смотрел с отстранённым любопытством, с каким разглядывают ухоженный винтажный автомобиль. Другие отводили глаза.
К четвёртому кварталу кожаные ремни принялись разрушать его. С каждым шагом упряжь ёрзала по внутренней стороне бёдер. Нагрудный ремень натирал саднящий овал над левым соском. И худшее: паховый ремень, тот, что держал эрекционное кольцо на месте, принялся истирать нежную кожу мошонки — трением, что нарастало от тепла к жару, к тонкому, острому жжению, от которого глаза слезились за планкой.
Сбавить ход он не мог. Вожжи натянуты. Лёгкое ритмичное постукивание хлыста по правому бедру держало темп на высокой рыси: колени взлетают, ступни вбиваются вниз, экипаж громыхает позади своим ужасным, неотступным весом.
К седьмому кварталу дыхание стало рваным, отчаянным — воздух втягивался сквозь раздутые ноздри. Планка оставляла воздуху лишь два скудных канала. Лёгкие ходили ходуном. Густая белая пена пузырилась по краям нагрудной упряжи и в складках бёдер. Зрение сузилось в туннель из мостовой и собственных молотящих коленей.
Не могу. Не могу. Не могу.
Красный свет. Экипаж рывком встал на перекрёстке, и на три безвоздушные секунды пони замер: грудь ходит ходуном, ноги трясутся, и внезапная свобода от усилия настолько острая, что почти отдавала похотью. Лёгкие втянули два полных вдоха. Квадрицепсы дёрнулись и обмякли. Где-то в его животном мозгу голос шепнул: всё, всё позади, можно остановиться —
Вожжи хлестнули. Свет сменился.
Второй отрезок был хуже. Тело уже поверило, что остановка навсегда, и предательство возобновлённого движения надломило в ногах что-то, державшееся до сих пор. Шаг укоротился. Правое колено не дотягивало до бедра. Хлыст нашёл его бок дважды, трижды — острые выправляющие щелчки, что жалили, как осы.
Экипаж остановился.
Он стоял на тротуаре перед стеклянной офисной башней. Ноги тряслись так бешено, что коленные чашечки будто вибрировали. Грудь рвала воздух огромными, хрипящими глотками. Пена смешалась с кровью там, где паховый ремень наконец прорвал кожу, и тонкий розовый ручеёк пополз по внутренней стороне левого бедра.
Хозяин сошёл с экипажа. Без единого слова передал вожжи служителю в форме. Поправил воротник рубашки, проверил телефон и шагнул во вращающуюся стеклянную дверь.
Он не оглянулся.
Пони стоял, дрожа, под солнцем, тихо кровоточа на мостовую, совершенно невидимый как человек. Служитель отвёл его к коновязи на служебной площадке и привязал между двух других измотанных, взмыленных пони, чьи головы свисали низко. Ни один не подал другим и знака. У них не было ничего общего, кроме железа.
IV
Конюшни на рассвете пахли мочой, сеном и семенем.
Он проснулся раньше, чем мигнул и зажёгся верхний свет. Не спал уже часами — лежал на боку в соломе, тело одним сплошным синяком. Бёдра в багровых разводах от таза до колена. На плечах глубокие красные борозды там, где крепления оглобель вдавились в трапеции. Пах — хуже всего. Упряжь стёрла кожу мошонки и корень члена в саднящее, сочащееся месиво: плоть ярко-красная, липкая от сукровицы, слишком воспалённая, чтобы коснуться.
Химии, разумеется, не было дела до ободранной плоти. Эрекция держалась: толстая, налитая, гротескная над загубленной вокруг кожей. Ныла той же слепой, бесцельной настойчивостью, что и всегда. Препараты просто глушили протест нервной системы. Стой, твердил член. Стой несмотря ни на что.
Вокруг него просыпались конюшни.
Сперва пришли звуки. Ритмичное, влажное шлёпанье из стойла слева, кожа о кожу в нарастающем темпе. Потом низкое животное хрюканье, приглушённое и гортанное, едва человеческое. Деревянная перегородка скрипела и шаталась под напором тел. Через два стойла — тот же ритм, быстрее, с добавочным дробным стуком копыт по соломе.
Он повернул голову.
Сквозь железные прутья двери стойла он видел через коридор противоположный бокс. Два пони-боя сцепились у перегородки, один позади другого, бёдра гнали вперёд короткими, дикими толчками, пальцы впивались в тазовые кости переднего. Ни тот ни другой будто не присутствовал ни в каком осознанном смысле. Лица обмякшие, рты вялые вокруг удил, что никогда не снимали, глаза расфокусированы или закрыты. Тот, кого трахали, упирался в стену обеими ладонями и принимал удар за ударом лёгким кивком головы.
Они спаривались, как спариваются псы. Без прелюдии, без нежности, без слов. Химия раздула их за порог самообладания, и случка была просто грубым откликом тела на давление, какого не вынести в неподвижности. Когда один кончал, он выходил, другой поворачивался, и они менялись местами, или третий вдвигался сбоку — и это длилось и длилось, бессмысленный, цикличный сброс, пока утренняя кормёжка не обрывала его или пока тела попросту не переставали тянуть.
Пони смотрел из соломы.
Правая рука поползла к собственному члену — и замерла. Он отдёрнул её. Прижал ладонь плашмя к холодному каменному полу.
Не сегодня.
Но химия бормотала у основания черепа. Давление в паху сжималось в кулак, всё туже с каждым влажным шлепком, что отдавался по коридору. Он знал — с ясностью, похожей на глоток битого стекла, — что воля его не та стена, какой он её выставлял. В плохие дни, когда доза была высокой, а заточение тянулось за сумерки, он делал ровно то, что делали сейчас животные через коридор. Прижимался к прутьям и подставлялся другому пони, или брал сам, — и ни разу это не было выбором. Чистая гидравлика. Давление искало выхода.
Граница между ним и этими бессмысленными, спаривающимися телами была не граница. Мембрана. И тонкая.
V
Железная дверь в конце коридора с лязгом распахнулась.
Спаривание оборвалось. Каждое стойло смолкло в одну и ту же долю секунды — резкий, выдрессированный рефлекс, перебивший химию, возбуждение, бессмысленную животную нужду. Двое пони напротив расцепились и вскинулись в стойку: ноги врозь, позвоночники прямые, руки за головой, члены ещё твёрдые, ещё блестящие от случки, но тела застыли в безупречной, покорной неподвижности. Дальше по коридору то же повторялось в стойле за стойлом. Хождение стихло. Хрюканье смолкло. Осталось лишь резкое, рваное дыхание двенадцати голых мужчин, вытянувшихся по стойке смирно в своих боксах.
Молодой Хозяин вошёл сквозь клин яркого утреннего света. Двое конюхов пристроились за ним. Водительские перчатки уже надеты. Он шёл серединой коридора с непринуждённой властностью покупателя на скотном аукционе, скользил взглядом по занятым стойлам. Грудные клетки. Бока. Беспокойные, что мерили шагами стойло, усталые, что стояли тупо и неподвижно.
Он остановился у стойла номер четыре. Заглянул. Огромный темнокожий парень стоял в стойке, плечи дрожали от сдерживаемой силы, член торчал перед ним нетронутый. Даже навытяжку тело излучало мощь. Хозяин разглядывал его три секунды и двинулся дальше.
Он остановился у стойла номер шесть.
У его стойла.
Сердце пони ухнуло. Он рывком поднял себя на ноги, едва дверь лязгнула, намертво выпрямил дрожащие колени и завёл руки за голову, потому что так требовала выучка, — но стойка его была разбита. Позвоночник кренился влево. Поднятое колено едва доходило до бедра, прежде чем мышца сдавала и оно срывалось вниз. Он стоял, дрожа, сломанной пародией на послушных животных в стойлах вокруг.
Глаза Хозяина прошлись по нему. Бёдра в кровоподтёках. Опухшие плечи. Свалявшаяся солома, прилипшая к потному боку. Потом глаза опустились к паху, к опухшей, лоснящейся мошонке, к воспалённому кольцу содранной кожи вокруг корня вынужденной эрекции.
Хозяин цокнул языком. Один сухой звук — так цокает человек, найдя царапину на прокатной машине. Он не заговорил. Не вошёл в стойло. Двинулся дальше.
Облегчение ударило по телу пони, как наркотик. Мышцы разом отпустило, он осел в солому, и дыхание вырвалось из него долгим, рваным, содрогающимся выдохом. Ни упряжи. Ни удил. Ни пробега. Не сегодня.
Но облегчение длилось ровно столько, сколько понадобилось Хозяину, чтобы остановиться у стойла номер восемь.
Сквозь прутья пони смотрел, как молодой Хозяин указал на высокого светловолосого парня через два стойла — того, что бешено мерил шагами стойло ещё с предрассветной поры, тело звенело нерастраченной химией, член качался метрономом. Конюхи подступили. Притиснули нового пони к перегородке. Один силой втиснул толстые удила между зубами, другой застегнул кожаные ремни вокруг челюсти. Парень бился, голова металась из стороны в сторону, приглушённые протесты — высокие, панические и совершенно тщетные. Его выволокли. Надели нагрудную упряжь. Повели к свету в конце коридора.
Он лежал в соломе и смотрел, как его сменщик исчезает за железной дверью. Те же оглобли. Тот же экипаж. Тот же маршрут по раскалённым городским улицам. Светловолосый парень вернётся вечером взмыленный, натёртый и опустошённый дочиста — ровно так, как вчера вернули его самого.
Его не отпустило. Его не пощадили. Он был просто бракованным товаром в ожидании запчасти, которая, может, придёт, а может, и нет.
Что-то осело у него в груди — хуже боли. Тупой, свинцовый вес ненужности.
VI
Хозяин вернулся.
Коридор опустел. Выбранного пони увели — впряжён и уже катит по подъездной аллее. Конюхи перешли к кормовым корытам в дальнем конце. В противоположных стойлах дисциплина сползла обратно в изнеможение: двое пони лежали, спутавшись в соломе, тяжело дыша, члены без толку торчали в мёртвом воздухе между телами.
Хозяин стоял у двери стойла номер шесть. В руке без перчатки он держал маленькую стеклянную банку.
Пони увидел её, и всё в его теле сжалось разом.
Он знал эту банку. Видел, как её пускали в ход на других, слышал их приглушённые вопли сквозь стены, видел, как они топчутся и бьются в стойлах долгие минуты после, как тела корёжит в путах, что не дают спасения от огня под собственной кожей.
Он метнулся назад по соломе и врезался в заднюю стену стойла. Плечи вжались в холодный камень. Глаза распахнулись над резиновой планкой, белки проступили сплошным кольцом, зрачки сжались в чёрные точки.
Нет. Нет, нет, нет —
Хозяин отщёлкнул дверь стойла и шагнул внутрь. Голоса он не поднял. Сказал один раз, тихо, почти мягко.
— Стоять смирно.
Пони замотал головой. Копыта выбили быструю, нервную дробь по соломе. Дыхание свистело сквозь ноздри резкими, паническими толчками.
Хозяин шагнул вперёд. Рука метнулась одним коротким, неуловимым движением и хлестнула по левой ягодице пони — плоский, оглушающий шлепок, что отдался от каменных стен и тряхнул бёдра. Второй, сильнее, в то же место. Потом хватка за челюсть — пальцы впились в мышцу под ухом, задрали голову вверх.
— Стоять. Смирно.
Механика порабощения сделала то, чего не смогла воля. Дрожащие ноги пони окаменели. Позвоночник выпрямился. Он расставил ноги шире, потому что эту стойку вбивали в его мышцы месяцами выучки. Стойка показа: ноги врозь, пах открыт, руки по швам или за головой. Он раскрылся человеку, что его сломал, потому что тело больше не умело отказывать.
Хозяин присел. Отвинтил крышку банки. Бальзам — густой, полупрозрачный, цвета грязного янтаря. Пахнул слабо камфарой, эвкалиптом и ещё чем-то — травянистым, горьким, чему пони не знал названия.
Хозяин зачерпнул мазь на подушечки трёх пальцев. Потянулся между дрожащих бёдер пони.
Первое касание — прохладное.
Мазь легла на натёртую, сочащуюся кожу мошонки, и на один невозможный миг это было облегчением. Успокаивающий холодок растёкся по воспалённой коже. Камфара притупила поверхностную боль. Пальцы Хозяина втирали бальзам в ободранную кожу медленными, круговыми движениями, вдавливали вглубь, в трещины и разрывы натёртости. Двинулись вверх, по злой красной полосе, где кольцо упряжи ободрало кожу у корня члена, потом снова вниз, размазывая мазь по нежной нижней стороне мошонки.
Плечи пони опустились. Челюсть разжалась вокруг удил. Низкий, непроизвольный звук — почти вздох — вырвался сквозь ноздри.
Пощада. Это —
Жар подкрался.
Сперва — ничто. Слабое тепло под прохладой — словно спичкой чиркнули в дальней комнате. Легко отмахнуться. Легко принять за собственный отклик тела на твёрдое касание. Хозяин методично наносил мазь, покрывая каждый сантиметр ободранной кожи.
Тепло пошло глубже.
Загустело. Расходилось из центра мошонки медленными концентрическими кольцами, и каждое — горячее предыдущего. Прохлада испарилась. На её месте — настойчивый, пульсирующий жар, что стягивал кожу и заставлял яйца рефлекторно поджиматься.
Потом химия бальзама добралась до оголённых нервных окончаний.
Тепло не усилилось. Оно взорвалось. Переход от неудобства к агонии миновал всякую промежуточную ступень. Секунду назад пони стоял в тёплой ванне. В следующую — яйца и член окунули в кипящее масло.
Он запрокинул голову. Жилы на шее вздулись тросами. Рот растянулся вокруг планки в крике, который не мог сложиться, — высокий, сдавленный, животный звук выходил приглушённым, ноющим скулежом, проталкивался сквозь ноздри и крошечные зазоры между планкой и зубами.
Стойку он удержать не мог. Колени подломились, удержались и подломились снова. Тело рвануло вбок, плечо влетело в перегородку стойла. Копыта дико топтали солому, левой-правой-левой-правой — так конь топчется, когда оса забралась под попону. Бёдра скрутило, таз заходил бешеными кругами, будто можно вытряхнуть огонь из-под собственной кожи. Он бросился на заднюю стену. Пальцы скребли камень, ногти впустую царапали раствор. Он стоял и брыкался, трясся, содрогался в неуправляемых судорогах всего тела, и звуки, что лезли из-под удил, не были человеческими.
Где-то в полыхающем огне всплыла мысль — он тебя лечит, это исцеление — и утонула.
Хозяин уже отступил. Вытер три пальца квадратом белой ткани, сложил его аккуратно вдвое и сунул в карман брюк. Стоял у двери стойла и смотрел на метания, на топот, на влажный животный скулёж — с ровным вниманием, с каким глядят, как закипает чайник. Ни жестокости в лице. Ни довольства. Лечение было процедурой обслуживания. Свирепая химия бальзама запечатает натёртость, убьёт всякую зарождающуюся инфекцию и задубит саднящую плоть в твёрдую мозоль, что устоит перед завтрашней упряжью. К рассвету содранная кожа затянется. Воспаление сойдёт. Пони будет исправен.
Пони этого не знал. Пони знал лишь, что весь его мир сжался до горстки квадратных сантиметров кричащей нервной плоти между ног и что нет ни позы, ни движения, ни молитвы, что погасили бы пожар. Он содрогался у стены. Солома вокруг ступней разметана и сбита в кучи. Скулёж лез всё выше, срывался, лез снова.
В стойлах вокруг слушали другие пони. Кто-то нервно переступал, уши торчком. Один снова заходил из угла в угол, растревоженный звуком. Они знали эту банку. Знали этот крик.
Хозяин защёлкнул за собой дверь стойла и пошёл к выходу. Туфли его постукивали по бетону спокойно, размеренно.
Позади скулёж не смолкал, вздымался и опадал волнами, что делались постепенно, почти незаметно, тише. Огонь бальзама будет жечь двадцать минут. Может, двадцать пять. Потом он стихнет, и пони будет лежать, свернувшись в соломе, дрожа, лицо мокрое, член всё ещё стоит — бесполезно, чудовищно.
А завтра тело его будет исправно, и упряжь сомкнётся вокруг него, и он побежит.
