Шоурум

Вестибюль

Здание не походило на место, где торгуют людьми. Третий этаж офисной высотки в центре, стеклянные двери, логотип, вытравленный на матовой панели: ошейник и цепь, выведенные тем же изящным шрифтом с засечками, что и кадровый пакет. Нейтан придержал дверь. Илай прошёл внутрь — и воздух переменился. Прохладный, с запахом кедра, температура места, где ждут денег и не ждут пота.

Мраморная стойка ресепшена. Кожаные кресла в зоне ожидания, подушки сидений так низки, что встать обратно — целые переговоры. По коридору за стойкой тянулись фотографии в рамах: семьи позируют со своей прислугой, все улыбаются, рабы в ошейниках, в чистых рубашках, поставленные чуть позади свободных людей, как предмет мебели, которому случилось обзавестись лицом. Стойка с брошюрами предлагала буклеты на кремовом картоне: «Ваш первый год владения». «Домашний питомец: советы по интеграции для семей с детьми».

Илай никогда ещё не бывал в таком дорогом месте. Квартиру, которую они оставили, устилал серый ковролин — цвет, что выбирают арендодатели, потому что он прячет пятна. А это — новый мир его отца, уровень «Роман Холдингс», где корпоративные машины и субсидированное жильё шли по умолчанию. И вот теперь шоурум, где людей выставляли за матовым стеклом, а эспрессо подавали, не дожидаясь просьбы.

Ладонь отца легла Илаю на поясницу, пока они шли к стойке. Пастуший жест — короткий, близкий, хозяйский, ведущий его сквозь незнакомую территорию, как вёл сквозь продуктовые магазины и парковки с четырёх лет. Илай почувствовал, как ладонь устроилась в изгибе над поясом джинсов, и спина выпрямилась, и на миг они стали командой, входящей в место вдвоём, плечом к плечу, двое против того, что скрывалось за стеклом. Потом рука опустилась, и они снова стали просто мужчиной и его ребёнком в вестибюле, пахнущем кедром и деньгами.

Дилер

Мужчине, который вышел их встретить, было за пятьдесят: приталенное поло, заправленное в отглаженные брюки, планшет в одной руке и два эспрессо в другой. Он поставил чашки на мраморную стойку и протянул руку сначала Нейтану, потом Илаю. Крепко, сухо — хватка человека, привыкшего ворочать товаром в четверть миллиона драхм и обращавшегося с каждым покупателем как со старым другом.

— Добро пожаловать. Присаживайтесь — или постойте, мы скоро двинемся. Что мы сегодня ищем?

Илай открыл рот. Ему хотелось что-то сказать, поучаствовать, стать частью этого, показать отцу, что и ему здесь место. Но Нейтан уже выпрямлялся, уже отвечал, голос переключался в профессиональный регистр, который Илай всю жизнь слышал сквозь стены спальни.

— Это наш первый раб. Мы только переехали, перевод по компании. Мне нужен кто-то для дома. Готовка, уборка, двор. Сын в колледже, днём его почти не будет. В основном мне нужна помощь, чтобы дом работал.

Илай закрыл рот. Отец на него не взглянул. Не запнулся. Привычка говорить за своего ребёнка — автоматическая, не подлежащая сомнению. Маленькая рана от того, что за тебя ответили, отложена и забыта раньше, чем успела дойти.

— Первая прислуга? — Дилер считал это мгновенно. Не первые владельцы во всех смыслах. Осанка Нейтана, его власть над пространством, то, как он за ужином сказал «полный сервис», не дрогнув: этот человек привык к рабам по работе. Но сын зелёный, а в доме раба никогда не водилось. Дилер двинулся к левому крылу, поведя планшетом. — Позвольте показать вам несколько вариантов в стандартном ряду. Крепкая прислуга, хорошо обработанная, функциональная…

— Корпоративная квота — пятнадцать тысяч драхм.

Дилер остановился. Вся его осанка переменилась — не резко, просто сомелье перенастраивается, когда ему говорят: вообще-то покажите нам резервный лист. — Прошу прощения, Сэр. Позвольте показать вам премиальный ряд. — Он развернулся к правому крылу.

Илай смотрел, как это происходит. Смотрел, как число вылетает изо рта отца — и мир перестраивается вокруг Нейтана. Дилер теперь улыбался шире, шёл быстрее, открывал двери, которые открывать не собирался. Илай никогда раньше не видел, чтобы отец повелевал залом с помощью денег. Дома папа был мужиком, который ездил на подержанном пикапе и спорил о счёте за электричество. Здесь, в этом мраморном вестибюле, в этом новом городе, в этой корпоративной жизни папа был кем-то другим. Кем-то, кто называл число — и двери открывались.

В груди Илая случилось что-то непростое: отчасти трепет, отчасти обида, отчасти жар, которому он не находил названия. Этот папа — тот, под которого перестраивались другие мужчины, — был той версией его отца, которой Илай, оказывается, всё это время хотел.

— Пятнадцать тысяч. Это открывает премиальный домашний ряд. Опытный товар, полное обучение сервису, лучшая обработка. Сюда.

Дилер задержался у матовых стеклянных дверей. Профессиональная вежливость:

— Один момент: почти весь наш премиальный товар выставлен обнажённым. Полная презентация. Это помогает покупателям оценить состояние и сложение. — Он посмотрел на Нейтана, потом на Илая. — Это не будет проблемой, Господа?

— Нет. Никаких проблем. — Слишком быстро. Слишком небрежно. Папа на него не взглянул. Илай не взглянул на папу. Им предстояло вместе войти в комнату, полную голых мужчин. Папа никогда не бывал в такой комнате по личным причинам. По работе — да, но никогда выбирая, никогда для собственной кухни, никогда с сыном рядом. Илай бывал рядом с голыми мужскими телами. Машина Тайлера Марша, раздевалка после плавания, та случайная связь, о которой папа ничего не знал. Но никогда — под взглядом отца.

Сокрытие само по себе несло заряд. Илай разыграет невинность в этом зале. Удержит лицо удивлённым, а руки — неподвижными. Притворится, что всё это в новинку. И в метре от него папа разыграет то же самое по другим причинам, и ни один из них не узнает, что игра — обоюдна.

Дилер придержал дверь. Папа пошёл первым. Илай за ним.

Премиальный ряд

В комнате пахло кедром и разогретой кожей вместо антисептика, и свет был мягким. Не верхние лампы дневного света складского цеха, а что-то направленное, янтарное — свет, от которого кожа светилась, а рельеф мышц углублялся. Рабы стояли в нишах вдоль обеих стен, голые, каждый подсвечен, как товар в каталоге высокого класса. Каждый презентовал себя: грудь вперёд, плечи назад, взгляд вниз, члены свисают, лёгкое напряжение в прессе, от которого торс казался высеченным. Их натаскали продавать себя осанкой.

Когда Нейтан и Илай проходили мимо, рабы не поднимали глаз — зрительный контакт со свободными людьми требовал приказа. Но их тела разворачивались. Перенос веса, выправление плеч, едва заметное подтягивание живота. Они отличали зевак от покупателей, не видя лиц.

— Для тех, кто покупает впервые, нужно укрощённое, опытное животное. Не свежий слом. Слишком много работы, слишком велик риск поведенческих сбоев. Вам нужно что-то прошедшее минимум две ротации, знающее домашние стандарты, не требующее няньки.

Дилер говорил с отцом, как всегда делает хороший торговец. Но глаза его то и дело проверяли сына, считывали румянец, скованную осанку, челюсть, которая очень старалась выглядеть расслабленной. Мальчишка никогда такого не видел. Или: мальчишка очень хорош в притворстве, что никогда такого не видел.

Он провёл их в зону консультаций: кожаные кресла, низкий стол, кофемашина под рукой. Нейтан сел. Илай помедлил, потом тоже сел, зажав руки между колен.

— Давайте сузим. Тип телосложения, есть предпочтения? Сложение, рост, возрастной диапазон?

Нейтан глянул на Илая.

— Что-нибудь атлетичное. Не слишком старое; он будет рядом с сыном чаще, чем со мной. Я подолгу на работе.

— Раса?

— Белый. И чтобы хорошо переносил солнце. Будет работать во дворе, бегать с моим сыном. Не хочу каждые выходные переживать из-за солнечных ожогов. — Практично, деловито, голос человека, мыслящего логистикой. Но окраска, которую он описывал, — волосы посветлее, кожа, что загорает, а не сгорает, — была окраской Илая. Русый, прихваченный загаром у бассейна, мальчишка рядом с ним. Папа не уловил отражения. Илай уловил.

— Профиль сервиса?

— Домашний. Готовка, уборка, ведение хозяйства. Всё. И… — Папа сделал паузу. Дилер ждал; он слышал такую паузу тысячу раз. — …полный сервис. Весь комплект.

Дилер отметил. Без реакции. Напечатал.

— Я подберу три лучших варианта — просто чтобы не растягивать и не перегружать вас. Если один тип понравится, я легко устрою больше того же профиля. — Он помедлил. — И, если не возражаете, Сэр, я возьму на себя смелость включить экземпляр постарше. Тридцать пять, не то, что вы просили, но некоторые покупатели предпочитают зрелость, а это конкретное животное стоит посмотреть.

Нейтан пожал плечами.

— Давайте. Покажите, что у вас есть.

Дилер исчез за боковой дверью. Нейтан отпил эспрессо. Илай оглядел зал: ниши, голые мужчины с опущенными взглядами, янтарный свет на коже, которая не принадлежала тем, кто её носил.

— Пап. Это… слишком.

— Знаю. — Коротко. Не зло. Он не стал развивать. Он знал порядок по работе; «Роман Холдингс» использовал рабский труд в трёх дивизионах. Зал для него был не нов. Но для Илая был, и взгляд, который отец бросил сыну, говорил: знаю. Держись меня.

Три тела

Дилер вернулся; за ним шли трое рабов — в ошейниках, голые, глаза вниз. Он расставил их в ряд в более широкой нише, отступил с экономностью администратора зала, раскладывающего товар.

— Итак. Три варианта, разные профили. Позвольте провести вас по ним.

Первым был тот, что постарше. Тридцать пять, смелость, которую позволил себе дилер. Тело ударило Илая раньше, чем дилер сказал хоть слово.

Широкая грудь, тёмная поросль волос, расходящаяся от ключиц вниз — густая, курчавая, ловящая свет и тень. Волосы на груди сужались в плотную дорожку, что сбегала по животу, начавшему чуть полнеть по бокам. Не жир; смягчение того, кому за тридцать, кто тяжело работал и ел настоящую еду. Плечи широкие, трапеции буграми сходились там, где шея переходит в корпус. Руки оплетены жилами и венами, предплечья волосатые до запястий, ладони квадратные, ногти тупо срезаны.

Руки папы. Та же форма, та же ширина, тот же жёсткий волос на костяшках.

Член висел меж толстых бёдер, необрезанный, крайняя плоть свободная, расслабленная, тёмная вена по нижней стороне. Не длинный, но толстый, с весом даже в покое. Мошонка под ним свисала низко, тяжёлая, выбритая дочиста по стандарту дилера, кожа голая и беззащитная на фоне тёмных волос, что снова начинались на внутренней стороне бёдер.

Всё в этом теле говорило: использованное, полезное, без церемоний. Его подровняли — волосы на груди оформлены, лобок коротко острижен, пах и мошонка выбриты под осмотр, — но в остальном плотность никуда не делась, и от ухода первозданность только сильнее бросалась в глаза. От него пахло трудом.

Илай видел папу. Не отвлечённо — конкретно. Те же предплечья. Тот же плотный вес. Тот же ковёр волос на груди, который он годами ловил взглядом сквозь отцовскую майку. Рама раба была черновиком тела папы — на десять лет моложе и на десять градусов доступнее.

Член Илая шевельнулся в джинсах, и стыд накрыл мгновенно — не потому, что раб был голым, а потому, что раб был подменой, и он знал это раньше, чем мозг успел догнать.

А потом вторая мысль, от которой пересохло во рту: этого мужчину укротили. Этого широкого, волосатого, толсторукого мужчину, который выглядел так, будто мог сорвать ошейник голыми руками, восемь лет назад кто-то поставил его на колени и сломал. Заставил держать презентационную стойку. Заставил презентовать себя. Заставил его член отзываться на чужую хватку по команде.

Что-то в Илае трепетало от этой мысли: мужчина постарше, сложения папы, тела папы, укрощённый. Сломанный до послушания. Натасканный служить. Он перевёл взгляд с раба на Нейтана — в метре, эспрессо в руке, нога на ногу, — и попытался вообразить. Своего отца на коленях. Опущенные глаза отца. Своего отца, говорящего да, Сэр голосом, каким говорил этот раб. Невозможно. Нейтан не гнётся. Нейтан не встаёт на колени. Тело Нейтана не поддаётся.

Невозможность и была зарядом: раб показывал Илаю, как выглядело бы тело папы в покорности, и расстояние между образом и реальностью имело точную форму его желания.

Рука Нейтана сжалась на подлокотнике. Не тело раба — таких он видел сотни. Дело было в предплечьях. В волосах на груди. В том, как вес сидел в плечах, низко и квадратно, в осанке человека, который зарабатывал, таская тяжести. Он знал это тело. Сам носил его пятнадцать лет назад — до офисного стола, до развода, до медленного забывания того, как выглядит собственный торс без рубашки. Узнавание было неосознанным. Дискомфорт — нет. Он потянулся за эспрессо и не заметил, как дрожит рука сына на другом подлокотнике.

— Это рабочая лошадка, — сказал дилер буднично, руки за спиной. — Прежний владелец был подрядчиком; гонял это животное на стройках и по дому. Готовит, убирает, делает строительный ремонт. Крепкая спина. Хорош с инструментом. — Он кивнул Илаю. — Давайте, пощупайте сложение. Возьмитесь за грудную мышцу.

Илай протянул руку. Ладонь легла рабу на грудь — плотную, живую, ковёр тёмных волос жёстко тёрся о ладонь. Грудная мышца под ним была твёрдой от труда, не от зала. Та же форма, что у папы. Тот же вес плоти, те же тёмные волосы, вьющиеся между пальцами. Он задержал руку на удар дольше нужного. Большой палец нашёл сосок — плоский, коричневый, не то тело, не тот мужчина, но форма под ладонью была правильной.

Раб отозвался. Медленный, контролируемый выдох, подался в хватку. Не отпрянул. Предложил себя. А ниже, неторопливо, на виду, член раба начал наливаться. Крайняя плоть натянулась, ствол потяжелел, головка подалась вперёд. Не до конца твёрдый. Член набухал, честный отклик плоти на чужую руку.

— Видите? — Голос дилера нёс торговое удовлетворение — так указывают на достоинство товара. — Первосортный товар. Это глубокая привязка к служению; это животное не просто терпит, когда его трогают, оно отзывается. Этому не натаскаешь. Это подлинное.

Илай опустил руку. Ладонь вспотела.

Нейтан из кресла смотрел, как сын трогает раба постарше, и не понимал, почему у мальчишки дрожит рука. Подумал: парень нервничает. Первый раз трогает товар. Нормально.

Вторым был самый молодой. Двадцать три. Совсем иное животное.

Тонкий, поджарый, мягкокожий, тело того, кто ещё не закончил оформляться. Узкие плечи, костяк бегуна, рёбра слабо проступают под кожей при дыхании. Грудь плоская, почти мальчишеская. Руки очерченные, но тонкие. Член лежал небольшой, от силы средний, обрезанный, тесно прижатый к компактной мошонке. Всё хозяйство аккуратное, ненавязчивое. Кожа загорелая и безволосая — не эпиляция, просто молодость и редкий волос. Лёгкий пушок на голенях, ничего на груди и животе. Он выглядел как чей-то младший брат.

Слишком молодой. Слишком близко к нему самому. Смотреть на это сложение — всё равно что смотреть в чуть более худое зеркало, телосложение пловца без плеч. Никакого заряда, никакого магнетизма, никакого перенаправления. Если бы папа притащил такого домой, Илай не почувствовал бы ничего — это тело ни о чём не напоминало. В нём не было веса.

Нейтан не подался вперёд. Не отставил чашку. Тело было слишком хлипким, чтобы таскать продукты, не говоря о том, чтобы вести хозяйство. Слово мальчик возникло в голове, и он проехал мимо, как мимо сбитого зверя на трассе, — отметил, не рассмотрел.

Новее в служении: четыре года, две ротации. Тон дилера сместился — легче, быстрее, бессознательное понижение передачи у торговца, уже миновавшего эту модель.

— Более поджарое сложение. Хорошо для домов, которым нужно что-то менее… внушительное. Домашняя сертификация, базовое сексуальное обучение. Отзывчив, послушен.

Раб ждал, руки по швам, глаза вниз. Приятное лицо. Ни Нейтан, ни Илай не потянулись потрогать. Молчание сказало достаточно.

— А что-нибудь покрепче сложением? — сказал Нейтан из кресла. — Поатлетичнее.

— Это подводит нас к третьему.

Третьему было двадцать пять. И этот переменил воздух в комнате.

Атлетичное сложение, V-образный силуэт виден с другого конца зала. Широкие плечи, очерченная грудь, грудные мышцы настолько полные, что отбрасывали тень снизу. Руки, налившиеся без громоздкости, пропорции, выстроенные обработкой и уходом, а не тщеславием. Живот плоский, виден гребень пресса, резкая линия, бегущая от рёбер к тазу. Талия узкая. Бёдра компактные.

Зад круглый, высокий, явно мускулистый — та его часть, которую использовали и поддерживали больше всего, и это читалось.

И он был гладким. Всё тело зачищено дочиста: грудь, живот, руки, ноги, лобок. Не щетина, а навсегда так — кожа без перерыва от ключиц до лодыжек. Это делало его почти изваянием: каждая линия мышцы чёткая, каждая тень очерчена.

Член висел меж бёдер, обрезанный, выше среднего, ствол толстый, головка выраженная. Даже в покое он присутствовал. Мошонка полная, эпилированная, увесистая; отсутствие волос делало её плотнее, кожу — натянутой.

А у основания горла — стальной ошейник, тонкий, плотно сидящий, единственное на его теле, что не было ни мышцей, ни кожей. Он сидел там, как рама сидит на картине: тихо объявляя, что всё внутри неё принадлежит кому-то другому.

Что-то стянулось у Илая под ремнём раньше, чем пришла мысль. Просто физический факт — жар собрался внизу, кровь перенаправилась, — а потом следом пришла мысль, слишком поздно, чтобы быть причиной: это тело лучше моего. Шире, рельефнее, явнее ухоженное. Оголённая кожа делала каждую линию конкретной: ни дорожки, ни пушка, ни смягчения. Там, где сложение пловца у Илая было поджарым и закрытым, телосложение этого раба было плотным и заявленным.

Тело, от которого не отвести глаз, — и никакого приюта взгляду, кроме мышцы. Если бы папа притащил этого домой, папа смотрел бы на те руки и ту грудь каждое утро и видел всё, чем тело Илая не было.

Нагота кожи делала только хуже. Без волос негде спрятаться. Каждое напряжение, каждое подёргивание, каждый прилив крови отпечатается на этой непрерывной поверхности. Во рту у Илая пересохло, и он не заметил, когда это случилось.

Нейтан отставил эспрессо. Подался вперёд, не сознавая, что делает. Сложение было то, что нужно: атлетичное, функциональное, тело, способное таскать мульчу утром и бегать с парнем после обеда. Руки помнили борьбу в колледже, хватку на трапеции, предплечье, упёртое в грудь такого размера. Хорошие воспоминания. Полезные воспоминания. Он подшил узнавание под профессиональную оценку, и картотека приняла его без возражений.

Нагота кожи была единственным, что цепляло: непривычная, почти клиническая, тело, отполированное до того, чем его собственный волосатый костяк никогда не станет. Другая порода мужчины. Он хотел этого раба — и назвал это логистикой.

— Он… гладкий. — Илай услышал собственный голос издалека. — Он от природы безволосый?

Дилер:

— Нет. Этому животному пару лет назад провели постоянную эпиляцию, лазером. Предпочтение прежнего владельца. Так что фактически гладкий пожизненно. Может потребоваться лёгкая доводка в нескольких местах, но животное знает уход, само сбривает любой отрастающий волос, держит режим. Меньше хлопот, чем с натуральной шерстью.

Слово эпиляция. Клиническое, окончательное: кто-то решил, что у тела этого мужчины больше никогда не будет волос, и у мужчины не было права голоса. Илай отложил это. Не знал, отталкивает оно его или притягивает. Лишённая отметин кожа делала тело моложе. Ближе к его собственному возрасту. Дальше от папы.

— Возможно, это животное — то, что вам нужно, — сказал дилер. Он шагнул вперёд, планшет в руке. — Одиннадцать лет в служении, приобретён в четырнадцать. По отзывам, сообразителен: читает, пишет, считает. Прошёл полную домашнюю программу плюс продвинутое ведение хозяйства в Риджмонте. Был мятежный эпизод, когда разрешили сексуальный сервис, — он пожал плечами, — но укротили быстро. Стандартный протокол, интенсивная коррекция, затем полная серия программ сексуального обучения, пока покорность не стала автоматической. Поведенческая карта чиста уже пять лет. Никаких рапортов об инцидентах. Атлетичное сложение, домашняя и сексуальная сертификация — обе завершены. Анальная и оральная программа Риджмонта. Четыре ротации, четыре владельца. Опытное животное.

Слова мятежный эпизод, когда разрешили сексуальный сервис и укротили быстро повисли в воздухе. Четырнадцатилетний мальчишка, порабощённый, и в день, когда его начали использовать сексуально, он дал отпор. И система вытравила это из него за — сколько? Недели? Дни? Илай посмотрел на раба, стоявшего за ним, неподвижного, собранного. Ни следа мальчика, который когда-то дрался. Что бы они ни сделали, сработало.

— Вот это другое дело. — Голос Нейтана расслабился, удовлетворение человека, нашедшего на полке именно то, что искал. Он обращался к Илаю, но смотрел на плечи раба. — Он мог бы вести дом и расшевелить тебя. — Чисто отцовское — прописывать сыну, что ему нужно. — Этого, Илай. Глянь поближе.

Осмотр

Дилер прочёл наклон Нейтана и колебание Илая. Он знал расклад: отец рулит, сын учится. Пора просвещать.

— Так, давайте пройдёмся по этому как следует. Я проведу вас обоих через полную покупательскую оценку. Считайте это первым уроком; дома вам эти навыки понадобятся.

Нейтан кивнул из кресла. Илай шагнул вперёд. Раб держал стойку.

— Он… он умеет говорить?

Улыбка дилера стала шире.

— Конечно, оно говорит. Этот, кстати, весьма красноречив; сами увидите. — Он повернулся к рабу. — Презентуй себя.

Раб шагнул вперёд. Голос размеренный, чистый, натасканный быть приятным без фамильярности.

— Мне двадцать пять лет, Сэр. Одиннадцать лет в служении. Готовлю, убираю, работаю во дворе и веду хозяйство. Служил четырём владельцам, два холостяцких дома и одна семья. Обучен стандартному и интимному сервису. Быстро следую указаниям, и мне не нужно повторять дважды.

Взгляд оставался внизу, вымуштрованный, но он считывал комнату боковым зрением. Угол плеч Нейтана, дыхание Илая, расстояние между ними. Он добавил, тише, направив голос к Нейтану:

— Я умею вести дом, когда хозяевам некогда. Вам не придётся тревожиться.

Челюсть Нейтана расслабилась. Это было ровно то, что ему хотелось услышать.

Илай смотрел, как раб разворачивается к папе и предлагает заботиться о нём. Первый укол ревности: кто-то уже соперничал за право служить его отцу. Домашний соперник, а они ещё не вышли из зала.

Но голос раба — низкий, ровный, из тех, что звучат уверенно в темноте, голос, в котором да, Сэр выходило добровольным, — тоже что-то сделал с Илаем. Что-то, о чём ему придётся подумать позже, в одиночестве, за закрытой дверью.

— Начнём со рта. — Дилер вручил Илаю фонарик-ручку. — Проверь коренные; ищешь следы стачивания, трещины, запущенность. — Рабу: — Открой.

Раб открыл рот. Илай наклонился, посветил. Белые, ровные, ухоженные. Он чувствовал дыхание раба на запястье — спокойное, ровное, дыхание тела, которое осматривали столько раз, что вторжение уже не регистрировалось. Илай отстранился.

— Хорошо. Вот так выглядят ухоженные зубы.

— Повернись. Руки на стену. — Раб повернулся, прижал ладони к стене. Дилер повернулся к Нейтану. — Сэр, этого вам стоит пощупать. Проведите рукой вдоль позвоночника; проверяете искривление, узлы, хроническое напряжение.

Нейтан отставил эспрессо. Встал. Прошёл метр между креслом и рабом и положил ладонь у основания шеи раба. Повёл вниз, медленно, позвонок за позвонком. Спина раба слегка выгнулась под рукой — натасканная реакция, едва заметный наклон, говоривший осмотри меня.

Рука Нейтана дошла до поясницы и задержалась на удар дольше нужного. Жар кожи под ладонью. Полированная кожа странна под пальцами, ждавшими волос. Он отнял руку.

— Осанка хорошая, — подтвердил дилер. — Ни сколиоза, ни напряжения. Это животное держали в военной семье, ежедневная физподготовка. Обработка настоящая.

Дилер увидел, как Илай смотрит на руку отца на спине раба, и сделал ход.

— Молодой Хозяин, ваша очередь. Это животное создано помогать; оно вас направит. Лучше учиться обращению здесь, чем неуклюже возиться дома. — Рабу: — Помоги молодому Хозяину.

Раб повернулся лицом к Илаю. Взгляд по-прежнему опущен. Он взял руку Илая, мягко, твёрдо, и положил её себе на грудь.

— Можете жёстче, Сэр. Я для этого создан.

Пальцы Илая вдавились в грудную мышцу — тёплую от крови, плотную, живую. Кожа под ладонью поражала: ни фактуры, только мышца, скользкая от лёгкого блеска тепла. Его рука выглядела бледной на оливковой груди раба, контраст между светлым запястьем Илая и гладкой, загорелой грудью раба.

Раб провёл руку Илая к соску, уже твердеющему.

— Запрограммирован отзываться. Видите? — Сосок затвердел под большим пальцем Илая, маленький, тёмный, вставший. Дыхание раба сместилось, медленный, довольный выдох, контролируемая игра животного, запрограммированного наслаждаться осмотром, потому что наслаждение продавало.

Потом ниже. Раб провёл руку Илая по животу, гребням пресса, ни дорожки, ни линии, ведущей куда-либо. Только кожа и мышца до самого паха. Отсутствие делало географию буквальной: между ладонью Илая и телом раба не было ничего. Раб положил руку Илая себе на яйца — плотные, разгорячённые, мошонка натянутая и открытая.

— Я создан держать вес. Можете давить, Сэр, я не дрогну.

Илай обхватил. Мошонка заполнила ладонь, тяжелее, чем он ждал, два яйца твёрдые и полные. Он сжал. Раб выдохнул, звук правильный, бёдра подались вперёд, давая лучший доступ. Но под игрой: пресс напрягся на долю сильнее нужного, челюсть свело, мошонка поджалась под хваткой. Игра была верной. Тело — нет.

Дилер увидел. Шагнул ближе, склонив голову, считывая самообладание животного с точностью ювелира.

— Сжимайте крепче, молодой Хозяин. По-настоящему сожмите. Не стесняйтесь; это животное выдержит.

Илай стиснул руку. Яйца сжались в ладони. Раб держался, взгляд внизу, дыхание ровное, но напряжение теперь было видимым. Жилы встали на шее, мышцы бёдер закаменели, мошонка подтягивалась кверху под хваткой. Ствол наливался всё равно — запрограммированный отклик, эрекция гнала свой протокол независимо от того, что докладывали яйца. Но в самообладании появилась трещина.

Дилер кивнул, довольный. Не игрой, а изъяном.

— Видите? Немного напряжения в мошонке. Это естественная борьба; животное ещё учится сдавать свои гонады полностью. Одиннадцать лет, а всё равно есть капля бунта вот тут. — Он тронул нижнюю сторону мошонки раба одним пальцем, легко, по-хозяйски. Челюсть раба напряглась. — Дойдёт. Некоторые владельцы, кстати, предпочитают капельку сопротивления в хватке. Значит, нервы острые, хозяйство отзывчивое. Мёртвая мошонка, что вообще не реагирует? Это изношенный товар. В этом есть жизнь.

Он повернулся к рабу:

— Молодец, мальчик. — Слово молодец легло с особым весом похвалы животному, которое только что простояло неподвижно, пока ему делали больно. Стыд мелькнул по лицу раба — не за боль, а за то, что его увидели в борьбе. Раб, видимый в усилии, — раб, не завершивший обучение. Румянец был кратким. Маска встала на место.

Нейтан не видел ничего из этого. Он смотрел на кофемашину, латунную фурнитуру, паровую трубку — на что угодно, кроме руки сына, сомкнутой на яйцах другого мужчины. Он слышал, как дилер сказал сжимайте крепче. Слышал выдох раба, ровный, контролируемый. Слышал, как участилось дыхание Илая.

И он поднял чашку и изучал гущу, будто там были ответы на что-то. Отказ смотреть сам был признанием: он точно знал, что увидит, если поднимет глаза, и знание было проблемой.

Урок дилера

Дилер смотрел из-за плеча Илая, потом шагнул вперёд — твёрдо, но по-отечески, учитель, заметивший уловку.

— Спокойно, молодой Хозяин. Не идите на поводу у животного. — Он встал между Илаем и рабом, не разрывая контакта. — Это сломанное животное, да, глубоко обработанное, но всегда есть искра собственной воли внутри. У рабов нет приличий, как у свободных людей. Этого держали в постоянном сексуальном воздержании, никогда не позволяли трогать себя, никогда не разрешали самоудовлетворение. Так что когда на него ложится рука, особенно рука молодого владельца… — Он качнул головой в сторону набухающего члена раба. — Оно делается жадным. Тело отзывается честно, и это полезно: хорошо работает для сервиса, для постели, для того, чтобы держать владельца удовлетворённым.

— Но животные вроде этого? Они учатся использовать эту честность. Они соблазняют неопытных владельцев трогать их больше, чем нужно. Подают бёдра. Выдыхают в нужный момент. Заставляют чувствовать, будто командуешь ты, когда на деле животное получает то, что хочет.

Он повернулся к рабу. Голос просел, всё ещё добродушный, но с жёсткостью человека, видевшего этот трюк тысячу раз.

— Я прав, мальчик? Насчёт твоего грязного умишка? Ты охмурял этого молодого человека, щенок?

Лицо раба переменилось. Во второй раз в зале что-то пробилось сквозь самообладание: румянец, поднявшийся от ключиц к челюсти. Стыд — не за желание прикосновения, желать было дозволено, желать — это то, что сломанное тело делает, — а за попытку спрятать стратегию за этим. Его увидели. Раб, которого видят, — норма. Раб, пойманный на сокрытии, — это дерзость, и румянцем тело признавалось в том, чего рот ещё не сказал. Член его, наполовину вставший, всё ещё прижимался к запястью Илая.

— Да, Сэр. Вы прочли мои мысли, Сэр. Простите за дерзость, Сэр.

Дилер улыбнулся. Протянул руку и потрепал раба по щеке, легко, по-хозяйски.

— По крайней мере, ты знаешь своё место.

Взгляд раба остался внизу. И Илай, стоявший с одной рукой, всё ещё наполовину поднятой от мошонки раба, узнал то, в чём не догадывался нуждаться: даже глубоко сломанное животное играет в игры. Даже послушание содержит стратегию. И дилер, который не был ни владельцем, ни отцом, ни любовником, видел животное насквозь за пять секунд.

А значит: если папа не видит меня насквозь — это потому, что я лгу лучше раба? Или потому, что папа не хочет смотреть?

Нейтан смотрел, как сын обходится с телом раба. Видел сосредоточенность Илая, кончик языка, тронувший верхнюю губу. То самое выражение, что было у парня, когда он в восемь учился принимать мяч с земли. Мой парень учится. Гордость. Что-то ещё под ней, нерассмотренное, разогревающееся.

Илай поднял глаза и поймал взгляд отца на своих руках, не на теле раба. На его руках. Выражение лица Нейтана было одобрительным — сигнал, по которому Илай изголодался с того дня, как они переехали в дом, где никто никого не трогал, если не было коробки, чтобы её нести. Член его отозвался на одобрение, не на раба, и одобрение было разрешением.

На четвереньках

— Итак, желаете сами проверить его кольцо, Сэр, или мне провести вашего сына по шагам? Дома ему понадобится этот навык. Проверка натяжения, контроль состояния после использования.

Нейтан посмотрел на Илая. То же делегирование: пусть сын учится.

— Давай, Илай.

Дилер вручил Илаю латексную перчатку.

— Один палец. Медленно. Нащупываете кольцо, мышцу сразу внутри. Если схватывает и держит — животное тугое. Если подаётся слишком легко — это повреждение. Этот должен схватить. — Рабу: — На четвереньки.

Раб опустился. Быстро, отрепетированно: колени на тёплый пол, ладони плашмя, спина ровная, голова вниз. Поза переменила его целиком. На ногах зад был круглым, высоким, атлетичным — форма, которой можно любоваться с другого конца зала. На четвереньках он раскрылся. И вот оно: ободок. Тугой, сморщенный, цветом чуть темнее окружающей кожи, в центре ложбинки. Ни тени, ни смягчения между взглядом и отверстием. Кожа шла без перерыва от того центра, мышечные половинки расходились под собственным весом. Зад, бывший формой десять секунд назад, теперь стал функцией, и функция была на виду.

— Видите ободок? — Дилер присел рядом с рабом, профессионально, указывая, не касаясь. — Тугой, сморщенный, без рубцов, без обесцвечивания. Это ухоженная дырка. Четыре владельца, одиннадцать лет использования, а мышца всё ещё презентует вот так. Эпиляция помогает; товар легче осматривать и легче чистить. И кольцо сидит по центру, кожа вокруг здоровая. Ни трещин, ни отёка. Это животное использовали регулярно, но за ним ухаживали. Вот что вам нужно. Кольцо, которое так выглядит после одиннадцати лет служения? Это качественный товар.

Илай натянул перчатку. Руки дрожали, не из-за раба. Из-за того, что отец только что велел ему засунуть палец внутрь животного, пока папа смотрит.

Палец в перчатке нашёл вход. Надавил. Кольцо схватило — тугое, живое, дышащее. Раб выдохнул медленно, сдержанно — звук тела, что умело раскрываться без сопротивления. Палец Илая вошёл по первую костяшку, и мышца сомкнулась вокруг, держа, пульсируя. Нутро тела. Влажный жар. Интимнее всего, что он делал в одиночку ночью в постели.

Он поднял глаза. Папа смотрел. Глаза его были не на заду раба. Они были на руке Илая, на руке Илая внутри. Выражение лица Нейтана было тем же, что в те дни, когда он учил Илая водить: сосредоточься, контроль, ты справишься.

Илай вынул палец. Стянул перчатку. Уши горели огнём.

— Ну? — спросил дилер.

— Тугое. — Голос сорвался.

Что он на самом деле чувствовал: мой отец смотрел, как я засовываю палец внутрь животного, и сказал «давай». Разрешение. Надзор. Я хочу, чтобы этот голос был направлен на меня.

— Отзывчивое животное. — Дилер выпрямился. — Ещё одна проверка: реакция возбуждения. Вам стоит знать, с чем имеете дело. — Он повернулся к рабу. — Встань. Презентуй. Полностью.

Раб встал. Ноги врозь, руки за спиной, подбородок вверх: презентационная стойка. Ствол всё ещё был наполовину заинтересован после сжатия яиц. Команда дилера легла, и что-то сместилось в теле раба — не игра, не напряжение, а тихое высвобождение, ворота открылись. Дыхание углубилось. Бёдра подались вперёд на долю.

И член налился. Ровно, на виду, ствол тяжелел, а обнажённая головка набухала, пока член не встал во всю длину — твёрдо, чуть задранный, вена вздулась по нижней стороне, мошонка подтянулась снизу.

Восемнадцать сантиметров. Толстый. Обрезанный, головка открыта, налита темнее ствола, гребень чёткий и рельефный. Весь инструмент стоял заявлением, пропорциональный телу, ухоженный, эрекция, что объявляла о себе.

Дилер дал зрелищу продержаться удар, дал товару сказать своё. Потом, буднично:

— Видите? Животному нравится, когда смотрят. Иной товар просто терпит презентацию, держит стойку, наполняется по команде, но игра механическая. Этот играет с удовольствием. Гляньте на дыхание: ровное, расслабленное. Гляньте на бёдра: вперёд, предлагая, не упираясь.

— Это способность и самоконтроль. Оно может держать полную эрекцию под осмотром без дрожи, без потери самообладания, не пытаясь спрятаться. Это одиннадцать лет обработки, встретившиеся с подлинным темпераментом. Такую уверенность отдельно не купишь.

Илай не мог отвести глаз. Член был обрезанный, как у него. Открытая головка, чистый гребень, пропорции, совпадавшие с тем, что Илай видел всякий раз, опуская взгляд под душем. Больше, толще, твёрже его собственного, но форма была правильной, и тело Илая знало это раньше, чем мозг догнал. Член его потяжелел у бедра, и лицо вспыхнуло, и стыдно было не за то, что он смотрит на эрекцию животного. А за то, что Илай узнавал в ней себя.

И эрекция была по команде. Мужчина сказал два слова — и член животного ответил. Послушание было видимым, физическим, неоспоримым: самая интимная часть тела зверя отвечала голосу, как пёс отвечает на свист. Илай хотел этого. Хотел отзываться так же — услышать голос, голос отца, и чтобы тело ответило, не подпустив разум. Команда, и послушание, и облегчение оттого, что не надо решать.

Он скрестил ноги. Положил руки на колени. Дышал через нос. Дилер говорил. Илай не слушал. «Давай». Слово «молодец». Рука на пояснице в вестибюле. Каждая команда, которую Нейтан давал ему с четырёх лет.

Илай глянул на отца. Нейтан тоже смотрел на эрекцию, но глаза его были не на члене раба. Они уплыли. Вниз, мимо зрелища, мимо ниши, к собственным коленям. Вспышка, две секунды, взгляд Нейтана осел на очертании под его собственными хаки, будто проверял, есть ли там ответ на сравнение. Потом он спохватился. Потянулся за эспрессо. Чашка была пуста. Он держал её всё равно.

Илай отвёл взгляд раньше, чем Нейтан мог увидеть, что его заметили. Но образ остался: его отец, примеряющий себя к эрекции раба, вставшей по команде, рука на пустой чашке, быстрое моргание, что захлопнуло мысль. У папы стоял. Или почти. И знание не было потрясением. Было узнаванием. У ящика, который Илай пытался открыть всю свою жизнь, был парный ящик в кресле в метре от него, и на одну секунду оба ящика приоткрылись разом.

Дилер отметил параметры на планшете, потом щёлкнул пальцами.

— Отбой.

Эрекция спала. Не мгновенно; медленное отступление, ствол терял твёрдость, головка опускалась, кровь отходила контролируемым темпом, будто сам орган следовал протоколу. За пятнадцать секунд он снова повис, мягкий, увесистый, открытая головка осела на яйца.

Что-то прошло по лицу раба. Кратко, на виду: проблеск разочарования, нижняя губа отпускала форму, что была близка к удовольствию, бёдра осели назад, забирая своё предложение. Ему это нравилось. Что на него смотрят, что у него стоит, что его выставляют. Опадание по команде что-то у него отняло, и на одну незащищённую секунду потеря проступила.

— Проверим выработку, Сэр? — Голос дилера был деловитый, рутинный. — Объём, рефрактерное время?

Нейтан качнул головой.

— Разводить мы его не планируем.

Профессиональный регистр, чёткий, закрытый. Разводить мы его не планируем. По работе Нейтан сказал бы «да» без колебаний и смотрел бы, как техник извлекает образец зондом и сборным стаканом. Стандартный протокол. Но здесь, с сыном в соседнем кресле, с эрекцией, всё ещё призрачно стоящей в боковом зрении, с только что мелькнувшей мыслью о парне в пятнадцати сантиметрах от него — смотреть, как раб эякулирует, было дверью, которую Нейтан не открывал. Отказ был самозащитой, и он этого не знал.

Розга

Дилер открыл футляр за стойкой. Две берёзовые розги, лёгкие, гибкие, около шестидесяти сантиметров длиной, обёрнутые тканью.

— Так вот, это животное укрощено. Хорошо сломано. Но всякому рабу нужна периодическая коррекция, даже опытному. Стандарты сползают, осанка плывёт, время отклика замедляется. Это уход, как и груминг. Техника расписана в книге, но позвольте дать быструю демонстрацию. Бесплатно; мы прилагаем прутья к каждой первой аренде.

Он глянул на Нейтана.

— Сэр, полагаю, вы проводили коррекции по работе?

Нейтан кивнул. Коротко.

— Стандартный протокол. Я визирую еженедельные коррекции в трёх дивизионах.

— Тогда форму вы знаете. Но вашему сыну, — он посмотрел на Илая, — стоит научиться здесь, где я могу подсказать. Лучше, чем неуклюже возиться дома.

Нейтан взял розгу из рук дилера, хватка естественная, уверенная. Дуга его руки была чистой, профессиональной. Он нанёс один удар по заду раба, точный, контролируемый, звук резкий и внезапный. Нейтан не дрогнул. Не замешкался. Это был рабочий Нейтан, которого Илай никогда не видел: человек, что взмахивал розгой с экономностью того, кто делал это сотни раз и никогда об этом не думал.

Потом Нейтан повернулся к Илаю. Протянул розгу.

— Твоя очередь. Тот же угол. Держи запястье свободным.

Что Нейтан имел в виду: ты будешь наедине с этим рабом чаще, чем я. Тебе надо привыкнуть давать коррекции. Я учу тебя ответственности.

Что услышал Илай: мой отец только что ударил раба, будто это ничто. Эта рука. Эта уверенность. И теперь он вручает мне оружие с рукоятью, ещё горячей от его хватки.

Дилер вложил розгу в руку Илая. Лёгкая, хлёсткая, рукоять стёрта до гладкости.

— Просто стандартная коррекция. Три удара по заду. Умеренная сила.

Илай шагнул вперёд. Руки тряслись. Раб стоял лицом к стене, ноги врозь, ладони плашмя. Первый удар хлестнул. Слабо — едва розовая полоска.

— Сильнее. Животное должно почувствовать, иначе не зарегистрируется как коррекция.

Илай взмахнул снова. На этот раз настоящая полоса, запястье щёлкнуло, как показал дилер. Тело раба впитало удар, спина выгнулась, пальцы вдавились в стену сильнее, низкий выдох. Не вскрик; натасканный отклик на коррекцию: принять, впитать, подставиться под следующий.

Третий удар. Рука Илая теперь была твёрдой. Полоса ярко легла на голую кожу. И Нейтан, стоявший позади, скрестив руки, глядя, как сын бьёт раба, почувствовал, как что-то сдвинулось в груди. Плечи парня, посадка челюсти, то, как щёлкнуло запястье. Он похож на меня. Гордость и что-то темнее, спутанные в том же месте, где они всегда путались.

Илай обернулся. Лицо горело. Он смотрел на отца, не на раба, не на дилера. На папу. В поисках одобрения. И думал он не об отметинах на заду раба. О руке отца — той, что сжимала его плечо за завтраком, той, что держала розгу и отдала её ему. Руке, что делегировала власть. Руке, которую он хотел на собственном теле. Не розгу. Просто руку.

Нейтан коротко кивнул.

— Молодец.

Одно слово — и всё тело Илая отпустило.

— Прирождённый. — Дилер забрал розгу. — Похоже, это семейное. Частота расписана в книге; большинство владельцев корректируют раз в неделю. Держит животное в тонусе.

Комплект

Дилер вручил Нейтану тонкую книжку в мягкой обложке и две берёзовые розги, обёрнутые: «Ваша первая прислуга: практическое руководство для новых владельцев». Кормление, груминг, обустройство сна, графики коррекций, сексуальная гигиена, учёт амортизации. Написано в том же тоне, что и пособие по дрессировке щенка. Нейтан взял без комментариев; рабочие протоколы он знал, но у домашнего владения был свой ритм.

— Базовый комплект фиксации и обучения. — Дилер поставил на стойку матово-чёрный кейс и открыл его. Уложенные в вырезы поролона: кожаные наручники, кляп-шар, силиконовый фаллос, тренировочного размера, набор зажимов для сосков, светонепроницаемый капюшон и короткая петля-поводок для ошейника. — Мы прилагаем его к премиальному товару, но большинство новичков покупают полный набор. Наручники для позиционирования, кляп для контроля шума при коррекции, тренировочная пробка для поддержания формы. График — в шестой главе руководства. Зажимы для работы с ощущениями. И капюшон…

Он поднял капюшон из кейса. Чёрная кожа, без прорезей для глаз, маленькое дыхательное отверстие у рта. Поднял, чтобы Нейтан и Илай видели.

— …для сенсорной изоляции. Хорош для глубоких сессий коррекции, хорош, чтобы успокоить запаниковавшее животное, хорош для… — профессиональная пауза, — …сосредоточенности. Когда животное не видит, оно лучше слушает.

Он повернулся к рабу.

— Продемонстрируй. — Раб наклонил голову вперёд. Дилер надвинул капюшон на лицо и застегнул сзади. Лицо раба исчезло. Тело осталось: широкие плечи, открытая грудь, член всё ещё наполовину заинтересован, но человек пропал. Там, где был мужчина с внимательными глазами и ровным голосом, теперь было тело. Поверхность. Снаряжение.

Илай уставился. Капюшон сделал со сложением раба то, чего он не ждал: без лица мускулатура выглядела больше. Ощутимее. Доступнее. Больше похожей на снаряжение, которым можно пользоваться без помехи в виде глаз, что смотрят в ответ.

Дилер стянул капюшон. Лицо раба вернулось, собранное, невозмутимое, уже находящее нейтральную точку. Он не дрогнул.

Нейтан посмотрел на Илая. Тот же урок, в новой обёртке.

— Берём комплект. Сыну надо освоиться с базовым снаряжением, а всякий взрослый мужчина должен уметь обращаться со скотом.

Дилер кивнул, закрыл кейс. Раб шагнул вперёд и взял его, одна рука на ручке, вес сместился на бедро. Собственный комплект фиксации — нёс его, как мастеровой несёт свой ящик с инструментом на объект. Никакой игры. Никакого протеста. Он держал кейс и ждал.

Кори

Дилер вывел последние бумаги на планшете.

— Последний пункт. Имя. Эта единица сейчас зарегистрирована под товарным номером 4417. Можете оставить номер или присвоить домашнее имя. Большинство владельцев называют их; так проще с домашними командами.

Нейтан посмотрел на Илая.

— Выбирай ты.

Ещё одно делегирование. Та же схема, что и с розгой: Нейтан даёт Илаю власть, учит владению. Что Нейтан имел в виду: он будет твоим спутником чаще, чем моим. Тебе его и называть.

Илай посмотрел на раба. Раб, 4417, безымянный, стоявший перед ними с тремя розовыми полосами на заду и комплектом фиксации в руке, держал взгляд опущенным. Он не смотрел в ответ. Ему и не нужно было. Та натасканная пустота. Тот низкий, ровный голос, что сказал вам не придётся тревожиться.

— Кори.

Он не знал почему. Просто пришло. Позже он осознает: Кори звучало как core. Сердцевина чего-то. То, что между двумя другими вещами.

Нейтан кивнул.

— Кори. — Он сказал это дилеру, который вбил имя. Вот так: у человека появилось имя, потому что студент колледжа произнёс слово.

— Последнее. — Дилер поднял глаза от планшета. — Домашняя одежда. Для работы во дворе, поручений, всего, где животное видно с улицы, вам понадобится рабочий комплект. Майка и шорты — стандарт. Животному в них прохладнее, меньше пота, ошейник остаётся виден над вырезом. Некоторые держат их в доме голыми, чтобы экономить на стирке, но это уже решать вам, когда будете дома. — Он достал из-под стойки тонкий каталог, положил рядом с книжкой. — Полные варианты гардероба здесь: поло, рабочие шорты, наборы под фиксацию, одежда для дома. Понимаю: первая покупка, сегодня и так много всего, — так что без давления. Выберите, что нравится, позвоните, и мы всё доставим на следующий день.

Илай заговорил раньше, чем Нейтан успел ответить.

— Да. Одежда. Майка пойдёт.

Нейтан посмотрел на Илая, второе высказанное предпочтение за две минуты: имя, теперь одежда. Что-то сдвигалось. Но он кивнул.

— Одежда. — С облегчением, хоть сам того и не знал. Он тоже не хотел голого мужчину на своей кухне. Пока нет.

Что Илай имел в виду: не хочу видеть чужое тело перед отцом каждое утро. Одежда — это стена, а мне сейчас нужны стены.

Дилер исчез за боковой дверью и вернулся с серой майкой и парой тёмных беговых шорт. Бросил их Кори, как полотенце.

— Одевайся. — Кори поймал одежду одной рукой, поставил кейс, шагнул в шорты, натянул майку через голову одним точным движением. Ткань легла на грудь, тонкая, обычный хлопок, льнущая, когда тело под ней двигалось. Ошейник сидел над вырезом, сталь на сером.

Дилер печатал. Кори ждал, держа кейс, взгляд опущен, три полосы гасли под шортами. Названный, одетый, проданный.

Нейтан расписался на планшете. Пятнадцать тысяч драхм с корпоративной квоты. Дилер пожал ему руку, потом Илаю, потом отвесил Кори по плечу деловой хлопок, что закрывал сделку.

— У вас хорошее животное. Заботьтесь о нём, и оно позаботится о вас. — Он посмотрел на Илая. — Об обоих.

Они прошли сквозь матовые стеклянные двери в лифт: Нейтан, потом Илай, потом Кори с комплектом фиксации. Лифт был зеркальным. Илай видел всех троих в стекле: широкую спину отца, собственное отражение, а между ними — Кори в серой майке, ошейник поблёскивает над вырезом, широкие плечи наполняют тонкую ткань так, что одежда казалась формальностью.

Кори переложил кейс в другую руку, и майка двинулась с ним. Ткань натянулась на груди, и проступило очертание соска, маленького, тёмного, прижатого к хлопку. Илай отвёл взгляд. Глянул снова.

Образ не уходил: Тайлер Марш на заднем сиденье «Сивика», стягивающий рубашку через голову, ткань ползёт по груди, соски появляются один за другим, голос Тайлера говорит твоя очередь с ухмылкой, значившей то, что Илай три месяца пытался забыть. Майка на Кори делала то же, что рубашка Тайлера: превращала торс в обнажение, ткань — в раму, а каждое движение — в обещание того, что под ней. Только Илай уже знал, что под ней. Он трогал это. Он держал мошонку в ладони и чувствовал пульс.

Двери открылись. Никто не говорил.

Они пошли к машине в подземном паркинге. Нейтан отпер двери. Илай сел на пассажирское. Кори встал у задней двери, кейс в руке, и ждал — не в неуверенности, а запрограммированный ждать. Он не открыл бы дверь без разрешения. Не сел бы, пока не велят.

— Садись, — сказал Нейтан. Небрежно. Голос, которым говорил с Илаем.

Кори сел. Поставил кейс на пол меж ступней. Застегнул ремень, мелкое, обыденное действие мужчины, едущего в машине, только этого мужчину продали двадцать минут назад, а кейс меж его ступней держал инструменты для его собственной коррекции. Он устроился на сиденье, руки на коленях, и тихо сказал:

— Спасибо, что позволили ехать внутри, Сэр.

Рука Нейтана замерла на зажигании. Внутри. Где ещё бы… — и тут транспортные распоряжения, которые он визировал в «Роман Холдингс», всплыли в голове. Грузовые фургоны. Ящики с вентиляционными отверстиями. Крепления для скота, привинченные к платформам. Внутри было привилегией. Он только что дал её, не думая.

И благодарность — была ли это благодарность? Нейтан достаточно долго работал с рабской психологией, чтобы знать этот ход: маленькое, метко поставленное «спасибо», от которого владелец чувствует себя щедрым, а базовое логистическое решение становится добротой. Парень был хорош. Дилер показал им это в зале. Но тесноте в груди Нейтана было всё равно, искренна фраза или сыграна. Она ложилась в любом случае, и в этом был весь смысл.

— Не за что, — сказал он. Повернул ключ.

Нейтан выехал из паркинга. Город двигался за окнами. Илай сидел на пассажирском, наушники на коленях, не надевая их. Кори был на заднем, молчаливый, майка чуть задралась там, где ремень пересекал грудь.

Первые пять минут никто ничего не говорил. Потом Нейтан поправил зеркало заднего вида, не чтобы проверить движение. Чтобы проверить Кори.

Раб сидел не так, как стоял в зале. Натасканная пустота ослабла. Кори смотрел в окно — не пялился, не изучал, просто смотрел, как мальчишка, впервые видящий город. Глаза его двигались от здания к зданию, отслеживая горизонт, витрины, деревья вдоль бульвара, с робким, незащищённым любопытством того, кто провёл одиннадцать лет в комнатах без окон, в которые стоило бы смотреть. Шоурумы, выставочные стойла, бараки, транспортные машины: ни в одном этого не было. Стекло, сквозь которое видно. Мир, проходящий мимо.

Губы его были чуть приоткрыты, и лицо было молодым так, как не было в зале, будто самообладание было одеждой, которую он снял вместе с профессиональной презентацией, и под ней остался мальчик, замороженный в четырнадцать, всё ещё нагоняющий.

Нейтан смотрел на него в зеркало, и родительский рефлекс сработал раньше, чем он успел остановить: ещё там? В безопасности? Та же проверка зеркала, что он делал с тех пор, как Илай сидел в детском кресле. Только это был не его сын. Это был товар. Домашний актив. И у мальчика, смотревшего на мир сквозь окно машины Нейтана, не было никакого права заставлять грудь Нейтана чувствовать то, что она чувствовала.

Кори ощутил взгляд. Глаза его метнулись к зеркалу, поймали взгляд Нейтана, и пустота вернулась. Взгляд вниз. Руки на коленях. Натасканная нейтральная точка. Мальчик у окна исчез. Раб вернулся.

Илай нарушил тишину. Голос вышел неловким, слишком громким для машины.

— А что он ест? Ну… обычную еду?

Нейтан глянул на него.

— Дилер шлёт стандартный паёк: калорийные блоки, питательная паста, что там в инструкции. Это часть набора. Не забивай голову.

Тон лёг не так, и Нейтан услышал это в ту же секунду, как фраза вылетела. Не забивай голову. Отрывисто, деловито, голос, которым он говорил с младшими сотрудниками, задающими вопросы выше их уровня. Он только что поставил сына в детскую позицию — не волнуйся, папа разберётся, — а раб был на заднем сиденье, слушал.

Нейтан знал по двенадцати годам в «Роман Холдингс», что хорошо сломанный раб делал с такой информацией: подшивал. Вычерчивал иерархию. Отец отдаёт приказы, сын просит разрешения. Отец — владелец, сын — подмастерье. Кори теперь точно знал, где в этой машине сидит власть, и Нейтан начертил ему схему одним предложением.

Чёрт.

— Я в смысле… — Нейтан смягчился. — Он готовит нам. Это часть домашнего набора. Животное ест стандартный паёк, питание контролируется, держит тело в форме. Если захочешь дать ему тарелку со стола, это награда, а не правило. — Он посмотрел на Илая. Попытался найти регистр между управляющим и отцом и не смог. — Это и твой дом тоже.

Слова вернулись к нему раньше, чем он успел их поймать. Животное ест стандартный паёк. Питание контролируется. Награда, а не правило. Он попытался поправить тон и выдал вместо этого корпоративный учебный модуль. Сын задал простой вопрос — что он ест, — а Нейтан выдал ему инструктаж по управлению скотом, со скотом, сидящим в двух метрах позади, слушающим.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Илай кивнул. Посмотрел в своё окно. Предложение пришло завёрнутым в коррекцию, и коррекция шла первой, и так было всегда.

На заднем сиденье руки Кори не сдвинулись с колен, и выражение лица не переменилось, и он уже узнал всё, что нужно, о мужчинах, которые его купили.

Илай чувствовал, как тишина машины наполняется тяжестью, которой не было утром, когда их было только двое. Теперь три тела. Руки отца на руле. Его собственные руки на коленях. И на заднем сиденье — руки мужчины, умелые, аккуратные, дисциплинированные, сложенные на ручке кейса, полного вещей, которые применят к его телу двое мужчин на передних сиденьях.

До дома было двадцать минут. Раб пах кедром и кожей. Рука Нейтана нашла рычаг передач и осталась там, в пятнадцати сантиметрах от колена Илая, и двадцать минут в тихой машине никто никого не трогал, а хотели все.

На красном светофоре Нейтан проверил зеркало в последний раз. Кори больше не смотрел в окно. Он смотрел на Илая. Не на Нейтана — на сына. Взгляд был кратким, оценивающим, и что-то в нём шло не от муштры. Нейтан вернул зеркало на дорогу раньше, чем успел решить, что это было.