Оснастка
Так открыта она не была ещё никогда.
Верёвки держали её на коленях в воздухе, ноги подобраны под себя, колени разведены широко тягами рамы, что уходили вверх к потолочной балке и распахивали её изнутри наружу. Грудная обвязка перекрещивалась между маленьких грудей и туго стягивала спину. Бедренная обвязка обхватывала петлёй каждое бедро и приматывала к нему голень. Руки скручены за спиной — запястья к локтям, короб-связка, что заклинивала плечи раскрытыми, а грудь подавала вперёд. Верёвочная люлька распределяла её вес по груди, бёдрам и ляжкам — ничего не вывихивалось, но и ничего не расслаблялось. Она висела стоймя посреди комнаты, которую толком не различала: единственная голая лампа над головой швыряла тени по всем углам, а слёзы не прекращались с той минуты, как её вздёрнули над полом.
Бритая щель зияла между разведённых бёдер.
Она это чувствовала. Не верёвки, не грудную обвязку, что кусала рёбра, не немеющие за спиной руки — воздух. Недвижный, холодный воздух бетонного подвала лежал на влажных внутренних складках щели, как ладонь, которая не двинется. Внутренние губы развело натяжкой, они блестели, клитор набух и выглядывал из-под капюшона, а ниже — анус, выставленный согнутыми ногами и широко разведёнными коленями, словно скотина в случной перевязи. Каждый вдох двигал её тело в оснастке, и она чувствовала, как воздух смещается у обнажённой плоти — прохладой по влаге, что капли копили со вчерашней ночи. Самая сокровенная часть её тела висела раскрытой комнате, в которой она была одна, и комната не делала с этим ничего. Просто держала её. Давала холоду лежать.
Раскрыта — шире, чем когда-либо, — шире, чем на столе у врача, шире чего угодно — колени врозь, щель просто висит в воздухе — холод по влаге — капли, жжение со вчерашней ночи, оно ещё здесь, ещё делает меня скользкой — и никого нет — вздёрнули и ушли — сколько уже — двадцать минут? тридцать? — верёвки скрипят, когда я дышу, и звук возвращается от стен — маленькая комната — бетон — без окон — никто меня не слышит, а я слышу всё, собственное сердце, собственное дыхание, влажный звук, что издаёт щель, когда я смещаюсь в оснастке — меня бросили здесь, чтобы я это почувствовала — чтобы поняла, что я теперь такое — щель в воздухе — в ожидании —
Соски встали тёмными твёрдыми остриями и не опадали. Капли со вчерашней ночи тихо жгли в ареолах — низкое химическое тепло, что пульсировало в такт сердцу и сбрасывало нити жара вниз через живот в разведённую, открытую щель. Комната — три с половиной на четыре с половиной метра, может, меньше. Залитый бетоном пол со стальной решёткой слива по центру, тёмной от пятен. Стены из шлакоблока, некрашеные, так близко, что её дыхание отдавалось эхом. Смотровая скамья у дальней стены, метрах в двух с половиной от рамы. Кожаная сумка на скамье. Больше ничего.
Она висела и ждала, и ожидание было первым уроком.
Дверь открылась. Незнакомый ей надсмотрщик ввёл в комнату двух голых парней на коротких цепях-поводках, пристёгнутых к ошейникам, по одному в каждой руке — так конюх ведёт лошадей к коновязи. Он подвёл их к пространству между скамьёй и оснасткой, в метре от её висящего тела, отстегнул поводки, ткнул пальцем в пол. Оба парня рухнули на колени единым выученным движением — головы опущены, руки на бёдрах, глаза вниз. Надсмотрщик вышел молча. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Она смотрела на них сверху, через щель между разведённых бёдер. Два бритых черепа, две голые спины, два разворота плеч: один широкий, плотный от мышц, другой узкий, жилистый. Стоят на коленях под ней. Она видела член того, что пошире, — запертый в стали, набухшая головка проталкивалась между прутьев, прозрачная нить тянулась из щели к полу. Член того, что потоньше, был на свободе и огромен, торчал жёстко у поджарого живота и уже ронял на пол густые верёвки. Ни один из парней не поднял глаз. Ни один не шевельнулся.
Двое — он сказал, будет двое — парни — голые — у одного клетка на члене, а у другого — боже — эта штука огромна — и они стоят на коленях подо мной, будто делали это раньше — будто знают, что будет дальше — а я вишу над ними со щелью в воздухе, и они даже не смотрят на меня — смотрят в пол — выученные — как полевые рабы, что вставали на колени, когда мимо проходил Хозяин — это те, кто, он сказал, прикоснутся ко мне —
Все трое ждали. Комната затаила дыхание. Смазка капала из запертого члена и из свободного, два тонких звука бились о камень в чередующемся ритме, и верёвки скрипели, и никто не говорил, и холодный воздух лежал на её раскрытой щели, и секунды тянулись, пока время не потеряло форму.
Потом дверь открылась снова, и комната переменилась.
Первым вошёл Роман Вульф, на шаг позади — Виктор Кейн. Роман пересёк бетон тремя размеренными шагами и сел на смотровую скамью, скрестив руки на груди движением столь же отработанным, как то, каким парни опускались на колени. Виктор опустился рядом с пивом уже в руке, упёр одну ботинку в скамью, светлые волосы упали на лоб. Комната была тесна настолько, что разносился каждый звук: скрип верёвки, влажный щелчок глотка, капель смазки о бетон. В двух с половиной метрах от оснастки, не больше. Достаточно близко, чтобы видеть каждую судорогу, каждый прилив крови, каждую бусину влаги, проступающую на открытой коже.
«Встать», — сказал Роман. Слово заполнило комнату.
Оба парня поднялись с колен единым плавным движением — руки сцеплены за спиной, ступни на ширине плеч, глаза вперёд. Стоят навытяжку в метре от её висящего тела, так близко, что можно учуять страх, выпекающийся скользким из её кожи.
Коди, Солдат-щенок, слева. Двадцать лет, 185 см, бывшая пехотная стать всё ещё жёстко вырезана муштрой: широкие плечи, сходящие к узкой талии, тяжёлые грудные мышцы под тонким тёмным пушком, пресс уложен тугими кубиками под загорелой кожей, у рёбер — бледный шрам от учебного ножа. Бёдра свиты в жгуты вынужденными маршами, икры узловаты, ступни вросли в стойку, к какой его тело отступало под стрессом. Положение «вольно», даже голым, даже в ошейнике, даже с двадцатисантиметровым членом, запертым и рвущимся наружу. Пригнанная стальная клетка сидела замкнутой вокруг корня ствола, прутья тускло отблёскивали под лампой, кольцо тесно кусало основание, мошонка выдавлена вперёд и слегка выпирала там, где металл сминал кожу. Клетка не давала ему встать в полную силу, так что налитый ствол свисал между ног, в западне, потемневшая головка проталкивалась между прутьев, ровная прозрачная нить смазки тянулась из щели к бетону. Он был собственностью ранчо четыре месяца: бывший пехотинец, увольнение с позором, куплен на ночном аукционе за челюсть и дисциплину — потому что стыд делал его твёрже, а не мягче. Клетка стала постоянной. На сон, на работу, на сессии, где его член будет рваться, истекать и умолять о пространстве, которого ему не дадут никогда. Она держала его собранным, держала руки по швам в долгие часы в стойле, держала нужду, что копилась за сталью, пока давление не становилось своим собственным топливом.
Джекс, Болевой Жеребчик, справа. Его двадцать четыре сантиметра лошадиного члена объявляли о нём раньше всего прочего: уже жёсткий, ронял верёвки смазки на пол в расползающуюся лужу, громадный ствол в венах темнел у плоского живота. Остальное тело строилось нести оружие, а не впечатлять само по себе: девятнадцать, 178 см, тощий и жилистый, острые ключицы, рёбра проступают под бледной кожей, поджарые руки оплетены жилами, узкая талия делала бёдра шире, чем они были. Яйца сидели подтянуто в гладком, грузном мешке, что заметно сжимался с каждым медленным вдохом. Он был собственностью ранчо четыре месяца, куплен на том же ночном аукционе, что и Коди: моложе, мягче, продан за член и мазохизм. Тело его клонилось в боль там, где тело Коди ей сопротивлялось. Он дрожал слабой, непрерывной дрожью, что никогда не унималась до конца. Не страх, не холод — низкочастотный трепет, что жил в его нервной системе, как дежурный огонёк, вспыхивая ярче всякий раз, как рука касалась его или голос отдавал команду.
Между двух стоящих парней и двух сидящих мужчин она висела в оснастке под тем же резким светом, и времени у неё было сколько угодно.
«Два щенка и свежая щель, — сказал Виктор, наклоняя бутылку к оснастке. — Твои подтягиваются, Роман. Солдат стоит, будто всё ещё на базе, член капает, а он не дрогнул. И жеребчик уже наделал лужу смазки больше моей пивной подставки».
«Четыре месяца на обоих, — тихо сказал Роман, изучая жёсткий профиль Коди. — Едят, когда я скажу. Текут, когда я скажу. Тронут её так, как я их выучил трогать, или узнают, почему не стоило импровизировать». Он скользнул взглядом к Виктору. «Эта сессия — калибровка. Для всех троих. Девке надо увидеть, как выглядит послушное мясо. Парням — почувствовать тело мягче собственного. А мне — увидеть, как они управляются со щелью, которую им запрещено ебать».
Виктор ухмыльнулся, ямочки прорезались глубоко. «То есть ты проверяешь инструменты, прежде чем пустить их в дело на товаре».
«Я проверяю всё, — сказал Роман. — Включая нас».
Виктор перевёл взгляд с висящего тела на двух парней, стоящих навытяжку под ним, и ухмылка расползлась — медленно, с прицелом. «Знаешь, что я бы с радостью увидел? Этих двоих в оснастке. Те же верёвки, та же растяжка. Представь, как у солдата сжимается дырка в воздухе, пока его клетка капает на решётку». Он отхлебнул пива. «Просто ради забавы, Роман».
«Подвес раскрывает тело иначе, чем пол, — сказал Роман, не глядя на Виктора, глаза всё на оснастке. — Вынимает драку из ног. Сводит всё сопротивление в кольцо». Пауза. «Дойдём и до этого».
Он повернул голову к Коди. Изучил жёсткий профиль, капающую клетку, сцепленную челюсть. «Как клетка, щенок?»
Голос Коди вышел ровным и собранным, лишённым личности, оставив одну функцию. «Спасибо, Хозяин. Она помогает мне сосредоточиться на служении вам. Мне не приходится драться с собственным телом, как незапертой скотине; за меня дерётся сталь. Другие рабы тратят половину дисциплины просто на то, чтобы не трогать себя». Удар сердца. «Клетка значит, что я могу отдать вам всё это».
Роман держал его взгляд долгое мгновение, потом кивнул — раз, мельчайшее движение, едва заметное, но позвоночник Коди выпрямился ещё на волосок, а запертый член дёрнулся за прутьями, протолкнув сквозь сталь свежую нить смазки. Гордость. Самый опасный наркотик на ранчо, и Роман отпускал его дозами столь малыми, что они ощущались заслуженными.
Виктор фыркнул. «Послушай солдата. Четыре месяца в клетке на члене, и он тебя за это благодарит. Это не дисциплина, Роман, — это искусство».
Калибровка
Роман встал и пересёк бетон тремя неспешными шагами, остановившись между двух парней. На девку он пока не смотрел. Его глаза скользили по груди Коди с плоским, мерящим вниманием человека, оценивающего механизм перед пробным запуском.
«Грудь вперёд, щенок», — сказал он, не громко, но тон не допускал ничего. Позвоночник Коди мгновенно выпрямился, выдвинув грудные мышцы вперёд, оба соска встали твёрдыми тёмными остриями в прохладном воздухе. Роман протянул руку, поймал левый сосок между большим и указательным, сдавил намеренно, глядя, как плоть проседает ямкой и наливается кровью под нажимом, потом прокатил бугорок ровным кругом, что натянул кожу. Дыхание Коди сорвалось. Живот заметно свело — одна жёсткая судорога прокатилась по плоским мышцам, и свежая бусина смазки выступила из щели и упала к полу.
«Видишь? — сказал Роман, оглянувшись на оснастку, где девка висела, глядя широкими, перепуганными глазами. — Один щипок, и всё его тело выстреливает. Сосок велит яйцам течь, яйца велят члену дёргаться, и цикл кормит сам себя, пока мозг не размякнет». Он переключился на правый сосок, сдавил сильнее, вывернул на четверть оборота. Бёдра Коди непроизвольно дёрнулись вперёд, член качнулся, придушенный звук вырвался сквозь стиснутые зубы. Роман держал выворот, глядя, как ареола темнеет вокруг его пальцев. «Это твои инструменты, девка. Двое молодых парней с телами, настроенными отзываться, хотят они того или нет. В точности как твоё».
Он шагнул к Джексу. Жилистый парень дрожал уже сильнее, смазка ровной нитью стекала с громадной головки, оставляя блестящий след по венозному стволу. Роман поймал оба колечка в сосках разом, по одному между большим и указательным каждой руки, маленькие стальные кольца тёплые от кожи Джекса, и сдавил с медленной, клинической точностью. Грудь Джекса вздыбилась, челюсть стиснулась, лошадиный член взбрыкнул вверх резким, предательским рывком. Он заскулил — низким, влажным звуком, что задрожал сквозь зубы, — и яйца сжались, подтянувшись к основанию ствола, гладкий мешок морщился и втягивался на виду.
Виктор протяжно свистнул со скамьи, пивная бутылка лениво качнулась к дрожащему парню. «Чёрт, Роман. Ты едва тронул кольца, а его член едва не отдал честь. Солдат хотя бы притворяется, что в нём ещё осталась драка». Он отхлебнул, глаза горели. «А этот — просто запал с соском на конце».
Роман отпустил кольца без слов, оставив оба бугорка налитыми и тёмными, стальные ободки ловили свет на раздражённой плоти. Его член — двинулся раньше лица — кольца и член, связаны, как дёргаешь нитку у марионетки — солдат сжался и дрался с этим, этот просто выстрелил — а я смотрю с верёвок, будто урок, который надо запомнить —
Виктор откинулся, ямочки углубились. «А солдат пытается не потечь, Роман. Глянь на его головку — блестит, как мокрая вишня, а лицо краснее самой головки».
Роман не улыбнулся, но что-то сместилось в его глазах — тончайший след удовлетворения. Он щёлкнул пальцами и ткнул в пол. «Вниз. Оба. На четвереньки, лицом к стене. Заведите руки назад и раздвиньте».
Команда ударила их кулаком. Коди упал первым, военная дисциплина пересилила жаркий стыд, заливший лицо, — на четвереньки на холодный бетон, потом завёл обе руки назад, ухватился за собственные ягодицы и развёл их, выставив тугую розовую дырку между ними открытой комнате. Джекс последовал на полсекунды позже, его более длинный костяк сложился вниз неуклюже, лошадиный член тяжело качнулся у живота, когда он осел на колени и завёл руки назад, раздвинув узкие половинки дрожащими пальцами, пока дырка не подмигнула, раскрывшись в прохладном воздухе, — тугое, безволосое кольцо, что рефлекторно стиснулось от выставленности.
Из оснастки девка смотрела. Вися в верёвках, стоя коленями на пустоте, она глядела вниз на два мужских тела на четвереньках под собой — широкая и узкая спины выгнуты, задницы раскрыты собственными руками, дырки предъявлены. Комната была мала настолько, что она видела каждую деталь из своей люльки: мускулистые ягодицы Коди, натянутые туго, тени между половинок, его открытая дырка собиралась морщинками и спазмировала мелкими ритмичными толчками; тощие бёдра Джекса дрожали, полные яйца висели низко между ног в гладком, качающемся мешке, дырка туже и розовее, кольцо трепетало с каждым рваным вдохом. Дырки — они показывают дырки — по команде — даже не замешкались — это те, кто прикоснётся ко мне — эти парни, что раздвигаются, когда Хозяин щёлкает пальцами — если он велит им раскрыть меня, они сделают это так же — без пощады — одно послушание — а я вишу тут, смотрю, не могу свести ноги, не могу ничего прикрыть, верёвки не дадут —
Роман присел сначала за Коди. Прижал подушечку указательного пальца плашмя к тугому входу — не толкая внутрь, просто кладя её там, чувствуя, как мышца дёргается и сводится под касанием. Потом начал обводить ободок терпеливыми, намеренными спиралями, размазывая тонкую плёнку пота по сморщенной коже. Дыхание Коди сбилось — влажный, ломаный звук, который не сдержали стиснутые зубы, — и свежая нить смазки просочилась между прутьев клетки и потянулась к полу. Его дырка билась о подушечку пальца быстрыми, непроизвольными спазмами, ободок теплел под нажимом, открываясь и закрываясь в беспомощных мелких сжатиях, которые он не мог остановить, как ни выправлял лицо. Свободная ладонь Романа опустилась плашмя на правую ягодицу Коди — небрежный, раскрытый шлепок, что треснул сквозь комнату и заставил весь костяк парня вздрогнуть. Не наказание. Владение. Отпечаток ладони расцвёл розовым на загорелой коже, и вход Коди сжался, мышца трепетала о подушечку пальца в паническом мелком ритме.
«Чувствуешь, Виктор? — сказал Роман, прижимая подушечку плашмя и вытирая ровный круг о центр ободка, не входя. — Его дырка хочет раскрыться, но голова не даёт. Это солдат в нём, ещё дерётся. Неделя члена, а мышца всё зажимается, будто может меня не пустить». Он усилил нажим, кончик пальца продавил центр, колечко поддалось ровно настолько, чтобы показать мягкость под ним, прежде чем стиснуться обратно. Коди охнул, позвоночник выгнулся, бёдра тряслись, смазка стекала сквозь прутья клетки быстрее, тонкими, отчаянными нитями. Роман держал нажим, давая мышце трепетать о палец. «Но тело учится быстрее мозга. Неделю назад это был девственный узел, что не сдвинуть. Теперь он мягчает от касания и дерётся, чтобы закрыться снова, раз за разом, будто не может решить, впустить меня или запереть. Солдат думал, дисциплина защитит его дырку». Пауза, тончайший след насмешки. «Не защитила».
Виктор встал, подошёл и склонился за раскрытой задницей Коди. Он сделал долгий глоток пива, проглотил, потом наклонил бутылку и пустил тонкую струйку холодного пива по ложбинке между раздвинутых половинок, янтарная жидкость потекла по выставленному входу и собралась лужицей у обводящего пальца Романа. Коди дёрнулся, придушенный звук вырвался из горла, когда холод ударил по перегретой коже, мышца замкнулась жёстко настолько, что продавила плоть вокруг кончика пальца Романа. «Блядь, — сказал Виктор, ухмыляясь, глядя, как пиво капает с промежности парня на пол. — Глянь на этот зажим. Плеснёшь холодного на выученную дырку, и она хватает так, будто хочет открутить тебе палец».
Роман перешёл к Джексу. Дырка тощего парня уже заметно подбиралась в предвкушении, колечко трепетало быстрыми, нервными спазмами. Роман прижал подушечку пальца к центру, одну плоскую поверхность, без входа. Джекс застонал — низко и сразу, всё тело содрогнулось вперёд на руках, лошадиный член качнулся и уронил толстую верёвку смазки, что моталась из щели маятником. Но реакция была иной, чем у Коди. Там, где вход солдата дрался и зажимался, дырка Джекса мягчала под касанием, тугая мышца оседала в нажим медленной, перекатывающейся отдачей, что выглядела почти выученной. Роман обвёл ободок, и мышца последовала за пальцем, расслабляясь и сжимаясь в ритме, что вторил круговому движению, будто научилась читать рисунок.
Роман шлёпнул узкую задницу Джекса, треск резче на тонкой плоти. Парень заскулил, дырка подмигнула, раскрывшись на полсекунды, прежде чем стиснуться снова. «Видишь разницу, Виктор? — сказал Роман, втирая подушечку в сморщенную кожу. — Племенной самец. Когда он кроет девку, мы держим в нём пробку у простаты всю сессию — так сперма течёт гуще, жёстче, больше объёма с каждой порцией. Его дырку обрабатывали инструментами с первой случной тренировки». Он нажал сильнее. Джекс взбрыкнул, колени разъехались, придушенный звук рвался из горла, когда внешний нажим прокатил толчок по промежности. «Неделя члена, как и у солдата, но вход этого уже знает, что будет дальше. Племенная программа выучила его дырку раньше, чем я его впервые выебал. Теперь палец на ободке — и всё тело выстреливает, будто он снова на скамье с пробкой, что трёт ему простату».
Виктор присел за Джексом, медленно и намеренно собрал слюну, потом дал толстой верёвке слюны упасть с губ прямо на выставленную дырку парня. Спина Джекса выгнулась, звук вырвался из него — наполовину скулёж, наполовину стон, — мышца замкнулась вокруг влажного тепла, слюна блестела на бледно-розовой коже. Роман молча протянул руку и вдавил большой палец во влажное пятно, втирая слюну Виктора в сморщенный ободок жёсткими кругами, вгоняя её в мышцу, пока вход не размяк и не запульсировал под скользким нажимом. Виктор смотрел, всё ещё на корточках, и что-то прошло между двумя мужчинами — ухмылка, не имевшая ничего общего с парнем и всё — друг с другом: общее удовольствие владеть телом так полно, что один может плюнуть на него, а другой втереть плевок, как масло, и оба могут улыбаться этому, пока собственность дрожит и течёт между ними. «Дырка племенного самца раскрывается на плевок, — сказал Виктор, склонив челюсть, ухмылка ширилась. — Мышца не дерётся, Роман. Привечает. Глянь, как берёт твой палец, будто это лакомство». Большой палец Романа обвёл ещё раз, вдавливая последнее слюны в мягчеющий вход, потом убрался. «Солдат-щенок всё ещё зажимается, будто на посту, — продолжал Виктор, выпрямляясь и шагая обратно к скамье, — а задница твоего Жеребчика уже выучена принимать. Представь, что её щель станет делать после той же выучки». Он осел с довольным вздохом.
Роман отступил от Джекса и вытер палец тряпкой из заднего кармана. Оба парня остались на четвереньках, тяжело дыша, дырки бились в затухающих отголосках, одна смочена пивом, другая — слюной. Лицо Коди горело тёмным, яростным багрянцем, стыд свежее и сырее, чем будет через месяц, потому что это всё ещё было ново, всё ещё рана, что не зарубцевалась, его запертый член ронял ровную струйку смазки сквозь прутья. Уши и шея Джекса покраснели горячими, стыдными полосами, тело дрожало от унижения тем, как охотно его вход размяк для касания, что даже не вошло, лошадиный член сочился нетронутым на камень густыми, вязкими верёвками.
Роман перевёл взгляд с открытых, спазмирующих дырок парней наверх, к девке, висящей раскрытой в оснастке, и что-то в его голосе сместилось — не мягче, но медленнее, тон, каким он пользовался, когда хотел, чтобы урок прошёл сквозь кожу и в кость.
«Видишь эти дырки, девочка? Неделю назад обе были такими же девственными, как сейчас твоя щель. Зажаты так, что всё тело тряслось от кончика пальца. Теперь глянь на них — текут и раскрываются от касания по ободку». Он вытер руки тряпкой. «Твоя девственная щель ровно там, откуда начинали их дырки. И придёт к тому же — выучится раскрываться по команде, пока мозг кричит нет, а тело говорит да».
Виктор наклонил бутылку к оснастке. «Дырка солдата всё ещё дерётся со мной каждую ночь, но проигрывает, лапочка. Каждый раз. Чуть меньше драки, чуть больше податливости. А кольцо племенного самца сдалось раньше, чем я начал, выучено пробками и тренировками простаты, пока задница не раскрывается от касания». Он ухмыльнулся. «У твоей щели та же дорога впереди, лапочка. Наслаждайся девственной частью, пока она длится».
Челюсть Коди замкнулась так жёстко, что заныли зубы. На четвереньках, дырка ещё билась, член капал сквозь прутья клетки, он уставился в пол между ладоней и чувствовал, как стыд жжёт сквозь лицо, шею и грудь волнами, от которых кожа покрывалась мурашками. Он только что выложил ей всё, описал мою дырку как спецификацию, будто моя задница — функция продукта, ещё в бета-тесте, а она прямо сейчас пялится на мою раскрытую дырку, зная в точности, что в неё входит каждую ночь. Кольцо, что только что сжалось вокруг его пальца, кольцо, что размякло и раскрылось, когда я пытался держать его закрытым, она видела всё это, и она знает. Неделю назад я был девственником. Теперь беру член, теку сквозь клетку и раздвигаюсь по команде, будто делал это всю жизнь. То, что это так недавно, делало всё хуже — не шрам, а открытая рана, ещё кровоточащая, ещё сырая.
А худшая часть, та, от которой лицо горит жарче всего, — что я думал, я особенный. Думал, дисциплина, послушание, «спасибо, Хозяин» без приказа — думал, для меня это значит что-то другое. Что моя судьба будет другой. Управляемой. Заслуженной. Что он разглядит во мне солдата и пощадит дырку. Но он не пощадил. Поставил меня на четвереньки, как Джекса, как любой другой кусок мяса на этом ранчо, и раскрыл по тому же расписанию. Но под стыдом, в том месте, где солдат выучился думать дальше укуса, шевельнулось что-то потише. Он не просто выучивает её. Он выучивает нас. Прямо сейчас. В этот миг, лицом вниз, дырки раскрыты, слушаем, как он описывает, что мы такое, — это и есть урок. Мы думали, мы здесь как инструменты. Орудия её сломать. Но хороший Хозяин не просто пользуется инструментами, он их точит. Даже когда мы думаем, что сессия про неё, она и про нас тоже. Он показывает нас нам же её глазами, чтобы мы помнили, что мы такое. И это работает. Потому что слышать это вслух, слышать, как он говорит, что моя дырка разрабатывается, что моё кольцо подаётся чуть больше каждую ночь, делает это реальнее любой ночи в его постели. И оснастка. «Дойдём до этого», — сказал он. Будто назначает техосмотр. Те же верёвки, та же растяжка, моя дырка хватает пустоту, пока клетка капает на решётку. Не угроза. Просто следующая строка в ротации.
Джекс чувствовал тот же жар, ползущий по шее, но не тот же стыд. Что-то хуже. Три ночи. Три ночи с тех пор, как член Виктора впервые протолкнулся за моё кольцо, и я закричал в камень и кончил без рук, и вот он говорит чужаку, будто это факт о моей анатомии. «Джекс берёт». Просто так. Лошадиный член взбрыкнул, уронив свежую верёвку смазки на пол. И моя дырка сжалась, когда он это сказал. Не в страхе. Стиснулась вокруг памяти о члене Виктора, будто скучала по натяжке, будто семи дней хватило, чтобы перепаять кольцо, что было девственным всю мою жизнь. Он сглотнул тяжело, в горле щёлкнуло. Моё тело услышало слово «оснастка» и схватило, будто его уже поднимают.
«Встать, — сказал Роман. — Стоя. Ноги врозь. Руки за голову».
Они поднялись на трясущихся ногах — Коди собранный и механический, Джекс нетвёрдый, лошадиный член качался и капал, — и сцепили ладони за черепами, ноги широко, всё на виду. Роман сунул руку в кожаную сумку на скамье и вынул маленькую банку: без надписи, тёмное стекло, крышка запечатана воском. Он сорвал печать. Резкий, лекарственный запах прорезал мускус комнаты — ментол и что-то жарче под ним, химическое, тот запах, что сулил ожог.
«Жгучий Бальзам для Яиц, — сказал Роман, зачерпывая пальцем полупрозрачный крем. — Капсаицин и ментол. Держит кровь в движении, держит мешок тёплым, держит вас думающими яйцами, а не головами». Он присел перед Коди и накрыл мошонку парня левой ладонью, приподняв полный мешок, взвешивая, повернув слегка, чтобы открыть исподнюю сторону, где кожа была тоньше всего, а вены просвечивали блёклыми синими нитями. Яйца Коди сидели круглыми и тугими в хватке Романа, гладкие, тонкокожие, левое висело чуть ниже, оба горячие от остаточного стыда, что жёг сквозь тело.
Роман размазал крем по мешку Коди большим пальцем, неспешными, намеренными мазками от основания ствола вниз к нижней точке отвиса, вгоняя пасту в сморщенную кожу, покрывая каждую складку и каждый залом, пока вся мошонка не заблестела влажным. Потом Джекс, та же клиническая дотошность на низко висящем мешке парня покрупнее — дряблее, яйца сидели ниже и шире друг от друга в гладкой коже. Джекс зашипел сквозь зубы в тот миг, как паста коснулась, яйца потянулись вверх, тонкая кожа заметно сморщилась, когда ментол укусил первым — холодный шок, что за две секунды вспыхнул жаром.
«Дай минуту, — сказал Роман, закрывая банку и отступая смотреть. — Почувствуешь, как нарастает».
Ожог нарастал ровно так, как он обещал. Коди почувствовал первым: низкое, расползающееся тепло, что началось у основания мешка и поползло наружу, как масло, разлитое по горячей поверхности, впитываясь в кожу, погружаясь глубже, находя плотную ткань яиц и обнимая их пульсирующим жаром, который первые пять секунд был почти приятен, прежде чем затянуться во что-то острее. Мошонка налилась розовым, потом тёмно-розовым, вены проступили на раздражённой коже. Он переступил с ноги на ногу — левая, правая. Движение качнуло яйца, воздух ударил по бальзамом смазанной коже и заново поджёг ментоловый укус свежей волной покалывающего жара, что взобрался от мешка через промежность в корень члена. Рядом Джексу было уже хуже: тонкая кожа пила бальзам быстрее, яйца жгло глубокой, перекатывающейся ломотой, от которой весь низ живота сводило, он переминался с ноги на ногу, бёдра дёргались, низко висящий мешок мягко качался с каждым движением, крем ловил свет влажным глянцем, от которого нагретая, темнеющая кожа казалась почти в синяках.
Виктор подался вперёд, глаза горели. «Тощий не может стоять смирно. Глянь на него, переминается, как кобыла перед выжеребкой, яйца качаются, член течёт». Он хлопнул по скамье рядом. «А солдат пытается отсолдатить это, но мошонка идёт вишнёво-красным, и бёдра не перестают трястись тридцать секунд».
«Хорошо, — сказал Роман. — Жар будет держать их острыми. Рабы, что стоят с удобством, — рабы, что перестают думать о своих телах. Я хочу, чтобы каждый нерв в их мешках выстреливал следующий час, чтобы, когда они тронут её, они делали это с горящими яйцами, текущими членами и полным пониманием, что их тела им не принадлежат». Он повернулся к девке. «Видишь рисунок, девочка? Их соски выстреливают, их дырки раскрываются, их яйца горят. Всё по моей команде. Каждая их часть выучена отзываться. И сегодня каждая их часть работает на тебе».
Не на моей стороне — даже не на своей — на его — соски, дырки, эти яйца, что идут красным — всё его — он наведёт их на меня, как инструменты, и они сделают, что он скажет — а я вишу тут — щель раскрыта — верёвки не подадутся — ничего не могу, только принимать —
Первое касание
Роман встал у оснастки, так близко, что его дыхание било ей в лицо, и приподнял девке подбородок одним пальцем. Глаза её были мокрыми, дикими, метались между двух парней внизу и его лицом, как зверь в западне, что считает выходы.
«Слушай меня, — сказал он, голос опустился до чего-то почти мягкого, почти тёплого, регистр, каким он пользовался на животных, которых готовятся взять в руки впервые. — Это не наказание. Это выучка. Для твоего же блага. Твоему телу надо узнать, для чего оно сделано, и эти двое его научат, как я научил их тела». Он держал её взгляд, ровный, не моргая. «Так что расслабься. Дыши. И если станет хорошо, пусти это. Драться с собственным удовольствием — самый быстрый способ заслужить плеть».
Она смотрела на него, нижняя губа дрожала, слёзы копились в уголках глаз. Он похлопал её по щеке, легко, быстрым касанием, чтобы привлечь внимание, и выпрямился.
«Но, — добавил он, — тебе запрещено кончать. Оргазм без разрешения зарабатывает розги. Держи. Если не сможешь — это твой провал, и ты за него заплатишь». Он дал противоречию осесть в неё, как лезвию остриём вниз. Чувствуй хорошо, но не слишком хорошо; раскройся, но не сломайся; наслаждайся, но если наслаждаешься слишком — я сделаю тебе больно. Западня и была сутью.
Он повернулся к парням, что стояли с руками за головами, горящие яйца заметно смещались в смазанных, краснеющих мешках, члены капали.
«Теперь, — сказал Роман, отступая к скамье и садясь рядом с Виктором. — Правила». Он поднял один палец. «Она девственница. Девственная плева остаётся целой. Пальцы неглубоко, не дальше второй костяшки, никогда настолько глубоко, чтобы порвать. Почувствуете перепонку — стоп. Ясно?» Оба парня кивнули, глаза вниз. «Второе. Один час. Вы должны выжать из её щели три оргазма. Ей запрещено кончать, любой пик зарабатывает ей розги. Не дотянете до трёх — розги тебе, Коди. Джекс, ты ассистируешь». Он сделал паузу, давая западне осесть. «Третье. Пускайте в ход рты. Целуйте её. Лижите её тело, сиськи, щель, анус. Вы только что почувствовали, что палец на ободке делает с разработанной дыркой, мои хорошо выебанные щенки. Знаете, как хорошо, когда мышца мягчает и всё тело выстреливает. Подготовьте её так же. Лижите ей задницу, пока вход не перестанет драться, как ваши перестали для моего пальца. Руки на её теле, мните, хватайте, но помните первое правило: неглубоко. Вы её раскрываете, а не разрабатываете. Пока ещё нет».
Виктор осушил пиво и открыл свежее. «Яйца у вас в огне, дырки ещё ноют после давешнего, а перед вами девственная щель, которую надо вскрыть, не сорвав вишенку. Должно мотивировать».
«Начали, щенки, — сказал Роман, два слова, что ударили по комнате, как удар плети, лишённый звука. — Заставьте её течь. Покажите нам, как охотно вы готовы служить. Лижите каждый её сантиметр. Дайте ей почувствовать ваши языки на местах, которых её никогда не касались. Но помните: её щель сжимается на ваших пальцах, потому что не может иначе, ровно как ваши члены текут, потому что вы не можете не быть мясом».
Парни шагнули между её разведённых бёдер. Оснастка держала её на высоте стоящей груди — сиськи на уровне рта, щель и задница на расстоянии ладони ниже. Коди слева, Джекс справа, так близко, что жар её кожи мешался с вонью бальзама, поднимавшейся от их мешков. Комната была тесна: их спины в полутора метрах от скамьи, так близко, что ботинок Виктора мог бы пнуть Джекса по икре. Налитый ствол Коди рвался о прутья клетки, потемневшая головка лезла сквозь просвет в стали, смазка выступала из щели и капала сквозь металл тонкими струйками; лошадиный член Джекса свободен и жёсток, ронял незапертый. Яйца обоих парней ныли, бальзам обращал каждое движение в напоминание, что их тела принадлежат человеку на скамье.
Расслабься — наслаждайся — высекут, если кончу — так что же? — пальцы идут, щель уже скользкая, услышала «наслаждайся» и забыла «плеть» — их запах, боже, мускус, химический жар от тех красных яиц, пот — раскрыта всё равно, так пусть станет хорошо — дай мне это — пусть удовольствие и западня — пусть каждое сжатие приближает плеть — просто дай почувствовать что-то, что не страх —
Коди склонился первым. Язык обвёл её левую грудь медленным, намеренным кругом, влажный жар спиралью к твёрдому соску, потом сомкнулся на нём, втянул глубоко в рот, зубы задели вставший кончик ровно настолько, чтобы её тело скрутилось в верёвках и захлебнулось приглушённым вскриком. Пальцы скользнули вниз по животу, костяшки тащились по плоской мышце, чувствуя, как она вздрагивает и поджимается под касанием, и развёл наружные губы шире большим и указательным, раскрывая её, выставляя сырые розовые внутренние складки воздуху. Свободный большой палец нашёл клитор и начал тереть медленными, твёрдыми кругами по набухшему бугорку, вжимая его в кость под ним, пока щель не затрепетала на виду, соки набухали у входа и начинали стекать тонкой, блестящей струйкой, что капала из её тела в решётку слива внизу. Выучка держала, руки ровны, ломота в мешке обостряла его сосредоточенность на влаге, нараставшей под большим пальцем.
Язык — сосок — клитор дёргается под его пальцем — скользкое стекает — вот ужас, его пальцы знают, где нажать, и моё тело отвечает —
Джекс зеркалил на правой груди, язык лакал сосок длинными, широкими мазками, что оставляли его блестящим, одна рука мяла мягкую плоть сиськи ритмичным сжатием, пока другие пальцы дразнили внутреннюю сторону бедра, подбираясь к раскрытой дырке, но не входя, пока ещё нет, вытягивая предвкушение, пока её бёдра не покатились непроизвольно к его кончикам пальцев. Громадный ствол дёргался нетронутым между бёдер, жирная верёвка смазки шлёпала по бетону, его скулёж вибрировал сквозь её сосок и в грудь.
Виктор подался вперёд на скамье, пиво болталось между пальцев, одна ямочка тянулась, пока он ухмылялся. «Глянь на лошадиный член Джекса — течёт, как треснувший гидрант, и никто его даже не тронул. Эти его горящие яйца делают всю работу». Он медленно отхлебнул, проглотил, вытер рот тыльной стороной ладони. «А кончик Коди блестит, будто он окунул его в масло, — солдат-щенок чует, как бальзам-жар ползёт по промежности, а он всё работает её клитор, как метроном. Оба сочатся просто от вкуса её сисек. Жалко, как быстро их тела забывают, что они должны быть солдатами и производителями».
Нарастание
Она крутанулась жёстко в верёвках, пытаясь свести бёдра, тщетный, животный рефлекс, что лишь заставил плетёнки впиться глубже в бедренные обмотки и качнул всю оснастку, тело замоталось маятником в обвязке, пока грудные верёвки сминали рёбра, а бедренные впивались в складку паха. Дерись — верёвки тянут — не свести — щель раскрыта, бёдра горят, два рта на сиськах, руки заводят меня, как машину, которую пытаются запустить — звуки, боже, влажные звуки, что издаёт щель — мужчины на скамье в двух с половиной метрах слышат каждый — эта комната слишком мала, чтобы что-то скрыть —
Коди опустился на колени и переключился с её соска на щель. Развёл наружные губы большим и указательным, держа её раскрытой, выставив сырые розовые внутренние складки, потом вжал лицо между разведённых бёдер и протащил язык широко от низа щели до набухшего клитора одним долгим, медленным мазком, от которого всё её тело свело в верёвках. Он лизал её ровными, намеренными проходами, язык твёрдо вжимался в скользкую плоть, пробуя на вкус, изучая местность, губы смыкались на клиторе, чтобы сосать короткими, жёсткими толчками, прежде чем отпустить и лизать снова. Свободный большой палец проскользнул чуть внутрь, едва за первую костяшку, и он почувствовал, как тугой жар мгновенно ухватил подушечку, стенки сжались, голодные, тянущие. Он хотел больше. Рука ныла протолкнуть глубже, согнуть два пальца внутри и найти то место, от которого она сломается, но правило было железным: неглубоко, береги перепонку. Коди вместо этого вжимал большой палец медленными кругами чуть внутри входа, работая ободок, пока язык тёр клитор твёрдыми, влажными орбитами. Яйца пульсировали с каждым движением, бальзам бился сквозь мешок волнами в такт сердцу, всякое смещение веса качало нежную мошонку, заново поджигая бальзам свежими жаркими вспышками, от которых запертый член капал сквозь прутья сильнее.
Язык на щели — боже — почти внутри меня — лижет меня, раскрывая — палец, только кончик — стенки сжимаются вокруг него — каплет ему на подбородок, вниз сквозь решётку — звучит непристойно, влажно, ритмично — его рот знает мой клитор, отсос, нажим — ненавижу — ненавижу, как хорошо — вишу тут с раздвинутыми ногами, и раб ест мою щель, будто от этого зависит его жизнь — он сказал наслаждаться — сказал расслабься — сказал выучка — может, если перестану драться — может, если просто дам телу это — но плеть — плеть, если кончу —
Джекс осел на колени рядом с Коди, язык тащился вниз от её соска через рёбра, живот, пока он не лакал внутреннюю сторону бедра, пробуя скользкое, что стекло из щели. Потом нырнул под работающий рот Коди и прижал язык плашмя к её анусу, первое касание тугого колечка послало шок сквозь её тело, от которого она закричала в верёвки. Её там никогда не касались, она даже не воображала рот на том месте, а язык Джекса был горячим, влажным и настойчивым, обводил сморщенный вход медленными спиралями, вжимаясь в центр, не входя, размягчая мышцу так же, как палец Романа размягчил дырки парней час назад. Громадный ствол дёргался нетронутым между бёдер, роняя на пол.
«Видишь, как её вход сосёт его язык? — заметил Роман, голос ровный и клинический. — Она дерётся, но тело не лжёт. Задница раскрывается раньше щели. А ты, Коди, твой рот пустил её течь быстрее, чем когда-либо пальцы». Он сделал паузу, глядя, как запертый член солдата-щенка рвётся и течёт. «Оба хотели протолкнуть глубже, ведь так? Я видел, как дёрнулась твоя рука, Коди. Ты почувствовал, как она туга, и выучка сказала согни, нажми, растяни. Но ты держал неглубоко. Хороший мальчик. Перепонка остаётся целой, пока я не скажу иначе».
Язык Джекса обводил анус теперь более широкими мазками, лакал ободок, вжимался плоскостью языка жёстко в центр, пока мышца не запульсировала и не размякла в том же беспомощном ритме, что показали собственные дырки парней. Рот Коди работал её клитор неустанно, язык хлестал по выпиравшему бугорку быстрыми, точными мазками, губы смыкались на нём, чтобы сосать жёсткими толчками, пока большой палец вжимал неглубокие круги чуть внутри входа, подушечка скользкая от её соков, чувствуя, как стенки пытаются втянуть его глубже с каждым сжатием. Бёдра её дрожали, щель слышно хлюпала о его подбородок, но она держала — дыхание рваное, лицо застыло жёстко, отвергая пик каждой крупицей воли, что у неё осталась.
Виктор отставил пиво и подался вперёд, локти на коленях. «Двадцать минут прошло, а она всё держит. Язык Коди тонет, палец едва за ноготь, а она дерётся, чтобы удержать край. А племенной самец тем временем сунул язык ей в задницу, и она не знает, сжаться или податься назад». Он хлопнул по скамье рядом, треск ладони о дерево заставил обоих парней вздрогнуть. «Глянь на яйца Джекса, подтянуты так туго, будто пытаются заползти обратно в него. Оба щенка светятся, как шлюхи под закрытие, текут для дырки, которую им даже не выебать». Он поймал взгляд Джекса и ухмыльнулся, медленно и жестоко. «Каково это, Джекс, лизать ей задницу, пока Коди достаётся вкусное?»
Джекс заскулил в её анус, вибрация заставила мышцу замкнуться и отпустить быстрым спазмом. Коди сосал её клитор сильнее, язык колотил тугой бугорок, пока свободная рука Джекса накрывала её грудь, сдавливая сосок жёстко между большим и указательным. Позвоночник её выгнулся в верёвках, вся оснастка качалась, грудная обвязка скрипела. Щель трепетала дико, соки бежали по подбородку Коди и капали с челюсти на решётку внизу, но она кричала и держала край, слёзы текли из уголков глаз, прокладывая дорожки по щекам. Клитор — неустанно — отсос — хлёст — палец чуть внутри, недостаточно глубоко, никогда недостаточно — тело хочет больше, хочет быть наполненным — и язык на заднице — боже — язык на моём анусе — не знала, что это может быть чем-то, кроме ужаса — но это так — всё тело прорисовано изнутри наружу — каждая дырка учится, для чего она — край, прямо на краю — если упаду, высекут — но тело хочет упасть — хочет так сильно, что щель хватает его палец, будто умоляет — не буду — не буду — не буду —
Собственный член Коди тёк тяжелее сквозь клетку, налитая головка тёмная и скользкая там, где лезла между прутьев, яйца ныли глубоко и ровно там, где бальзам держал их в огне. Её щель доит мой палец так туго, стенки хватают и тянут, умоляя глубже, и я хочу дать ей больше, хочу согнуть два пальца внутри и нажать на то место, пока она не сломается, но он сказал неглубоко, сказал береги перепонку, и солдат во мне следует приказу, даже когда каждый нерв в руке кричит протолкнуть за костяшку. Член бьётся о клетку, будто хочет сломать сталь, хочет заменить мой палец, хочет всадиться в неё и почувствовать, как стенки хватают всю длину, но прутья не дают мне набухнуть, каждый толчок крови бьёт по металлу и отскакивает ломотой. А яйца, боже, крем работает уже двадцать минут, и мешок будто окунули в горячий воск.
«Её клитор пульсирует, как маленький член, — сказал Роман, подаваясь вперёд, голос опустился на полрегистра. — Коди, соси сильнее, дай ей почувствовать это в позвоночнике. Джекс, дави языком на её кольцо, размягчай. Она дерётся, но тело — предатель». Пауза, тончайший след насмешки. «В точности как ваши, щенки. Льёте своё возбуждение по всему моему полу, пока она отказывает вам в победе».
Слом
К тридцатой минуте бальзам пропитался сквозь кожу в мякоть их яиц — грызущий, неизбывный жар, от которого каждая секунда на коленях ощущалась как стояние на горящих углях. Движения Коди обострились: язык вжимался жёстче, большой палец кружил быстрее, не тонкость, а сырой, животный напор сломать её тело раньше, чем мешок сломает его. Бёдра Джекса не переставали трястись пять минут, язык тёр её анус лихорадочным ритмом, не имевшим ничего общего с техникой и всё — с парнем, что пытался обогнать огонь между ног.
На тридцатой минуте Коди сменил ритм без предупреждения. Оторвал рот от клитора, дал воздуху ударить по сырому бугорку на три полные секунды, пока она хватала ртом воздух и бёдра дёргались вперёд, ища потерянный жар, потом сомкнулся обратно, губы плотно запечатаны, язык бил быстрым, диким пульсом по исподу капюшона. Задержка-и-удар развалили что-то в её нервной системе. Стенки щели замкнулись вокруг его большого пальца долгим, перекатывающимся сжатием, что ощущалось началом климакса, соки хлынули за костяшку горячим потоком. Джекс вжал подушечку большого пальца ей в анус в тот же миг, втирая влажную мышцу твёрдым кругом, и двойной нажим — клитор сверху, кольцо снизу — послал ударную волну сквозь таз, что выгнула позвоночник и вырвала крик из горла.
Она держала. Едва. Всё тело тряслось в верёвках, жилы стояли натянуто на шее, зубы стиснуты так жёстко, что заныли коренные, и оргазм завис на гребне пять полных секунд, прежде чем отступить медленными, мучительными волнами, что оставили её задыхающейся, текущей и рыдающей сухими, яростными рыданиями в тишину шлакоблока. Почти — боже — почти упала — щель хватает его палец так сильно, что больно — а задница, задница толкнулась к его руке, к нажиму на кольцо — тело хочет, чтобы обе дырки наполнили — хочет быть раскрытой с обеих сторон разом — отбила, но следующий будет тяжелее — каждая волна выше предыдущей — я не могу так больше —
Следующие двадцать минут ползли вперёд, как колесо на сломанной оси.
Для парней бальзам перестал жечь и начал есть. Жар пропитался сквозь кожу и жир в плотную мякоть самих яичек — глубокая, перекатывающаяся ломота, что пульсировала в такт сердцу и обращала всякое смещение веса в свежий шип, белящий края зрения. Бёдра Коди тряслись от усилия держаться ровно, запертый член — налитый, текущий груз между ног, стальные прутья скользкие от смазки, что не переставала идти, потому что бальзам не давал яйцам отдохнуть. Он вжимал язык жёстче в её клитор и пускал работу на то, чтобы держать сосредоточенность, — так когда-то пускал отдачу винтовки, чтобы заякориться при боевой стрельбе: боль в цель, цель в ритм. Джексу было хуже. Незапертый ствол дёргался с каждым ударом сердца, всякий толчок тянул за воспалённый мешок под ним, а его скулёж в её анус из намеренной вибрации перешёл в звуки, что он не мог унять, мелкие влажные вскрики, что просачивались сквозь зубы и жужжали о её кольцо. Руки тряслись на её бёдрах. Бальзам обратил его яйца в обратный отсчёт, который он не мог прочесть, и единственное, что держало его на ногах, — вкус её тела и знание, что провал значит плеть для Коди, а не для него, — что было хуже.
Коди вывел её на край ещё раз, работая клитор терпеливыми, неустанными орбитами, пока Джекс чередовал кольцо и соски, и она снова держала, едва, тело сводило, но вызов в её глазах истончался, сопротивление обходилось дороже с каждым разом, стены её воли стирались, как камень под текущей водой.
На сорок второй минуте Коди запечатал губы вокруг её клитора в последний раз, посасывая жёстко, язык хлестал пойманный бугорок быстрыми, злыми мазками, пока большой палец твёрдо вжимался чуть внутри входа, вытирая подушечку медленными кругами по тугим, скользким стенкам. Джекс поднялся из-под её бёдер, рот мокрый от её ануса, и прижался телом к её боку. Скользкий от слюны большой палец нашёл её кольцо и втёрся в него твёрдыми кругами, пока зубы сомкнулись на её соске, скребя вставший кончик острым краем, что послал стрелу ощущения прямо вниз через живот в щель.
Что-то сдвинулось в ней. Жар, что копился, как далёкий грозовой вал, прорвался разом — не постепенно, не по стадиям, а единым катастрофическим хлынем, что прокатился сквозь её тело, как рушащаяся плотина.
Стенки щели замкнулись на неглубоком большом пальце Коди с силой, от которой заныла его рука, перекатываясь долгими, медленными, давящими спазмами, соки хлынули горячими за костяшку и затопили бёдра струями, что капали из её тела сквозь решётку слива ровной дробью. Клитор бился о его язык, жирный и пульсирующий в такт глубоким сжатиям, прокатывавшимся сквозь её нутро. Позвоночник выгнулся жёстко в верёвках, оснастка качалась на балке, всякая мышца в бёдрах, животе и заднице замыкалась туго, потом отпускала, потом замыкалась снова долгими, содрогающимися циклами. Тридцать полных секунд зримого, беспомощного, всетелесного оргазма прокатились сквозь неё. Тело раскачивалось медленными, перекатывающимися волнами в обвязке, маленькие сиськи вздымались с каждым рваным, отчаянным вдохом, соски блестели тёмным от слюны Джекса, щель зримо трепетала и сжималась вокруг большого пальца Коди ритмичными спазмами, которые она не могла унять.
В тот долгий, текучий миг разум её опустел: жёсткий сброс, что снял сопротивление, достоинство, саму мысль, что она — человек, которого испытывают, а не тело, которым пользуются. Тело её всё ещё пульсировало, всё ещё ехало по долгому хвосту оргазма, пока грубые ладони Джекса бережно баюкали её сиськи, держа её, как что-то, что может разбиться. Рот Коди оставался на её щели, язык мягчал у клитора, большой палец всё ещё внутри, владел спазмами, что хватали его.
Благодарность пришла не мыслью. Пришла телесным фактом: её бёдра перестали драться и мягко покатились в рот Коди вместо того, чтобы рваться прочь, грудь размякла под ладонями Джекса, челюсть расцепилась, и звук вырвался из неё — не крик и не всхлип, а что-то между вздохом и скулежом, что-то, что звучало, кошмарно, как облегчение.
Она почувствовала миг, когда это случилось: последняя нить сопротивления лопнула где-то за грудиной, беззвучно, окончательно, как проволока, что держала дверь закрытой. И вот дверь открылась, и за ней не осталось ничего, что хотело бы закрыться снова. Стыд был ещё там, она чувствовала, как он висит по краям, словно далёкий наблюдатель, но он перестал иметь значение. Её тело проголосовало, и тело победило, и поражение было тёплым, мягким и на вкус как рот Коди.
Спасибо… о боже, спасибо, что держишь меня… что лижешь меня… что даёшь мне это почувствовать…
Всё тело её дрожало от больного, сладкого облегчения сдачи: жаждая рабских ладоней на сиськах, жаждая неглубокого большого пальца всё ещё внутри, жаждая языка, что вскрыл её.
Теперь я понимаю… что случилось с их дырками, когда он их тронул… кольцо солдата дралось и проигрывало, у тощего раскрывалось, будто хотело быть наполненным… моя щель только что сделала то же… перестала драться и толкнулась к рту, что её ломал… вот что он имел в виду, когда сказал «тело говорит да»… вот каково это — стать тем, чем они уже стали…
Роман смотрел на долгий, содрогающийся пик с тихим интересом, руки всё ещё скрещены, подбородок наклонён.
«Глянь на неё, — сказал он мягко. — Тридцать секунд чистого животного блаженства. Драки нет, она больше не притворяется. Просто набор дырок и сисек, получивший первый настоящий урок того, для чего они сделаны».
Виктор свистнул низко и медленно, качая головой. «Свежая щель только что выяснила, что она скотина. Один оргазм от языка и большого пальца, и она уже благодарит мясо, что её этим довело. Блядски жалко. Красиво, но жалко».
Оба парня это чувствовали — глубокое, ритмичное доение вокруг большого пальца Коди, сдачу, что лилась из её тела, как вода из треснувшего сосуда. Странная гордость расцвела в них, тёплая и опасная. Я это сделал, я привёл её сюда, вот что делает настоящий раб: несёт удовольствие, даже другому куску собственности. Запертый член Коди тёк сквозь прутья сильнее. Рот Джекса оставался прижатым к её анусу ровными, благоговейными кругами, жёсткий лошадиный член бился между бёдер. Гордость слилась с ожогом в их яйцах, пока боль и цель не сплавились, и впервые ломота не ощущалась наказанием. Она ощущалась доказательством.
Они были мясом, но в тот краткий, ужасный миг они были мясом, которому место вместе.
Роман расцепил руки. «Один оргазм, — сказал он. — Правило было три. Розги ещё не отменены».
