Рассвет на ферме: плоть входит в такт
Жара уже вгрызается в кожу, как похмельное зловоние вчерашней мочи. Тоу волочёт тяжёлое ведро с кормом, металлическая ручка режет ладони, скользкие от пота. Цепной ошейник еле слышно звякает о фермерский хлам G2-77h. Пот льётся по спине солёными ручьями, пропитывает пахотряпку, и та липнет к бёдрам, как тряпка в сперме, чавкает на каждом шаге. Лёгкие сипят горячий воздух, грудь тяжело вздымается в забитой пылью взвеси. Руки работают сами. Плечи перемалывают огонь. Ведро полнится до краёв. Кормушка набивается под завязку. Скотина фыркает сопливо в загонах. Скотина топчет копытами пыль Пыльных земель, кучи навоза дымятся. Пыль сочится сквозь сетку, ложится зернистой пастой на губы.
Ноги дрожат под грузом, колени трутся костью о пыль. Тело помнит: десять вёдер на секцию, не больше, не меньше. Замок-клетка перетирает пах докрасна. Металл раскаляется на солнце, натирает основание члена до волдырей. Тоу вываливает корм. Тоу смотрит, как твари жрут пойло. Слюна густо течёт изо рта, шлёпает оземь. Руки трясутся, скользят. Он хватает следующее ведро. Пыль коркой на потной коже, жжёт глаза кислотой. Лёгкие горят рвано, вдох-выдох на каждом шаге.
Рядом валяется инструмент: сетчатый крюк в ржавчине, лопата для навоза в засохшем дерьме. Тоу хватает лопату. Тоу всаживает в кучу. Тоу тащит. Навоз тяжёлый, мокрые комья шлёпают по сапогам, вонь гнили и мочи бьёт в ноздри. Тело сгибается низко. Спина кричит. Пот срывается с кончика носа, солёная капля на губах. Цепной ошейник холодит вспотевшую шею. Цепной ошейник тянет вниз. Ещё круг. Скотина жуёт неряшливо. Ферма гудит — насосы шумно сосут воду из колодца, вдали грохочет транспорт из Нексус-Пеплопада. Утро — это вёдра, лопаты, пот. Петля мелет дальше.
Тоу утирает лицо предплечьем, размазывает корку грязи и пота. Колени ноют. Он волочёт следующее ведро. Ритм держится, тело скользкое и смрадное.
Щенячья трескотня: слова мешаются в пыли
Тоу тащит лопату к следующей секции. Лёгкие сипят густой от жара воздух. Рядом возятся другие невольники — один чистит кормушку, громко скребёт, другой волочёт водяной шланг, шланг шипит. «Йо, блин, светло сегодня… пыль искрит, как горячая сперма на коже, бля, член аж дёргается в клетке», — выпаливает Тоу. Губы трескаются от сухости. Язык липнет к нёбу. Слюна скапливается поганая. Он харкает сгустком в пыль, мокрый шлепок. Глаза цепляют блеск металла на ограде, цепляют цепной ошейник того парня, что натёр шею докрасна, цепляют выпуклость, распирающую пахотряпку.
«Ага, вчера, может, потусклее», — кряхтит тот. Не оборачивается. Тянет хлещущий шланг. Тоу истово кивает, никто не видит. «Воняет… бля, сегодня свежее, как дождь из мочи в Пыльных землях на горячие яйца, ха, аж течь начинаю». Губы влажно причмокивают. Слюна тянется с подбородка, когда он скалится бестолково. Грудь качает рвано, пот струится с ключиц в подмышки, кислый смрад. «Повтори, вчера куча — то же дерьмо, сегодня… та же вонючая жижа, но тащится приятнее, типа смазка на дырке, или как?» Глаза скользят по спинам, скользят по замкам-клеткам, выпирающим под пахотряпкой, мокрой от пота. Язык лижет губы, солёно-мускусные. «Эй, вчера ведро — семь шагов с членом наотлёт, сегодня шесть, ощущается свободнее, а?» Остальные кряхтят, отмахиваются. Остальные не слушают, волочат свои грузы, кряхтят. Тоу моргает от пыли. Тело гнётся глубже, задница напрягается.
Трескотня висит в густом воздухе. Трескотня мешается с мокрым мычанием скота. Губы горят солёной коркой. Глаза цепляют каждую трещину в ограде, каждую дорожку пота, что вьётся от бедра к ложбинке.
Грип: ядро тяжести
Шаги бьют тяжело. Тоу выпрямляется у кормушки. Глаза вниз — пыль пыхает из-под сапог. Грип нависает. Грип перекрывает проход: широкое тело громоздится, могучие плечи давят пространство, грудь бочкой таранит воздух. Руки скрещены, как железо. Кожа грубеет, темнеет от въевшейся пыли. Движения медленные, выверенные. Движения дробят.
Тоу вытягивается по стойке — ноги на ширине плеч, руки по швам, цепной ошейник холодит вспотевшую шею. Глаза скованы низом, поднимаются к ремню Грипа, к выпуклости пахотряпки, что распирает её туго. Тело дёргается. Замок-клетка перетирает зверски. Пот разом стынет на спине от ужаса.
«Йо, Тоу. Кормушка чистая?» Голос — низкий гравий. Без херни.
«Да, Сэр. Десять вёдер. Навоз убран. Скотина жрёт». Тоу кивает дёргано. Губы натянуты в струну.
Грип кивает коротко. Грип харкает густо — шлёпает Тоу под ноги, брызжет грязью. «Хорошо». Шаг — вторгается. Ладонь смыкается на плече Тоу тисками — тяжёлый гнёт. Пальцы вгрызаются в мышцу до синяка. Хлещет по щеке резким жгутом, голова мотается. «В следующий раз отойди вправо, сука».
«Да, Сэр. Отойду». Ладонь горит, разлитая боль. Тело каменеет.
Грип отрывает руку. Грип холодно оглядывает загоны. «Завтра проверю». Пауза давит. Глаза прочёсывают мимо. Тоу моргает. Тоу замирает. Ничего. Грип топает прочь. Шаги растворяются угрозой.
Тело Тоу размыкается дрожью. Плечи ноют под синяком от хватки.
День: петля, износ, трескотня мелет дальше
Солнце лезет вверх, злое. Жара жжёт плечи дочиста. Тоу волочёт лопату — раз, другой, комья навоза шлёпаются в кучу, воняют. Бёдра трутся, скользкие, обожжённые потом. Лёгкие хрипят, забиты пылью. «Сожрут эти твари… жрут, как шлюхи, что глотают сперму», — бормочет себе хрипло. Тело складывается. Хребет скручивает. Замок-клетка натирает волдырь, тот сочится.
Счёт тикает в черепе: десять куч, двенадцать. Ферма смердит — мокрое фырканье, цепи невольников гремят, скребут, насосы булькают. Лёгкие сводит остро от пыли. Грудные дёргаются, вздымаются. Руки в волдырях на черенке. Лопата тащит жижу тяжелее. «Мышцы перемалывает… тянет, как вчерашняя ебля в зад». Не нытьё, голый факт. Тело немеет — пот слепит зернисто, колени содраны в кровь, пах саднит от клетки.
Ещё круг. Твари топчут, разбрасывают дерьмо. Корм хрустит, чавкает. Тоу смахивает со лба. Размазывает корку грязи. «Повтор… восемь, девять». Лёгкие палит, нет передышки. Жилы рвутся глубже. Ферма пульсирует. Пыльные земли вдали — привкус ржавчины, скрежет песка.
Тело рабствует. Износ копится мертвецким грузом.
Слом: бессловесное ожидание
Вечер краснеет пыльной кровью. Тоу стоит в секции. Руки висят безвольно. Жилы дрожат, дёргаются. Грип рядом проверяет сетку — спина громоздится широко, движения дробят без суеты. Тоу впивается в него глазами. Напряжение свивает плечи тисками. Ждёт знака — кивок, кряхтенье?
Сердце колотит в рёбра. Лёгкие сипят мелко. «Сэр… всё чисто?» Тоу выдавливает хрип. Голос ломается от ненависти к себе.
Грип разворачивается медленной угрозой. Пауза душит. Глаза прочёсывают Тоу зверски, прочёсывают цепной ошейник, натёртый докрасна. Ничего. «Стой прямо, мясо». Лай короткий. Тоу деревенеет. Ноги врастают в пыль. Фокус сковывает его — руки мясистые, ремень тяжёлый. Пах сводит узлом. Замок-клетка дробит. Повторяет в черепе: чисто, десять вёдер, чисто.
Грип молчит камнем. Грип оглядывает загоны. Тоу моргает, пот слепит. Гадает ритм — кивок? Нет. Тело терпит. Жилы заклинивает.
Пауза мелет кость.
Ночь спускается: власть встаёт намертво
Тоу так и остаётся тощим, иссохшим, жилистым — мышцы тянутся в длину, ни грамма лишнего жира, плечи узкие, ключицы торчат под истончённой кожей, тёплой от солнца и пыли, на коже легко остаются следы от пальцев или ремня. Грудь плоская. Дыхание вздымает рёбра наружу. Бёдра узкие. Колени костлявые в пыли. Выцветший голубой ирокез скавпанка торчит жёсткими прядями. Глаза светлые, открытые, зрачки расширяются скверно при его приближении, не умеют спрятаться. Цепной ошейник весит на шее. Замок-клетка тянет силуэт вниз. Пропорции ужимают тело — меньше, хрупче, узкий торс на фоне фермерской массы.
Грип врывается в стойло. Тело Грипа широкое, плотное, литое — плечи могучие, давят воздух, грудь клеткой, тяжёлая, руки большие, уверенные в пространстве, движения скупые, без лишней скорости, кожа грубеет, темнеет от работы и пыли, рост и масса захватывают пространство, присутствие бьёт раньше слов — мускусный острый смрад пота, зернистая пыль, голая сила.
Тоу жмётся в угол. Тоу вянет. Грип пожирает комнату. Шаги бьют, дрожит земля. «На колени, сука ебучая». Голос — гравий, ровная угроза.
Тоу рушится. Колени бьют оземь зверски. Пыль взрывается. Глаза вверх, истово — пахотряпка распахивается, член Грипа качается тяжёлым маятником, головка лоснится потом, в бисере смазки. Тоу разевает рот отчаянно. Язык виснет вяло, копит слюну. Слюна верёвками с подбородка. Грип сгребает ирокез тисками. Грип вбивает его голову вниз. Член таранит горло — до глотки, слюна вырывается кашлем-брызгами, Тоу давится, рвотно, глаза затопляет слезами, соплями, реки слюны хлещут на грудь, мешаются с потом, со смрадом подмышек.
Грип ебёт глотку зверски. Слюна дугами, верёвками, шлёп. Тоу глотает, бьётся в судорогах. Тоу хрипит мокро. Слёзы реками по щекам, мешаются с соплями. Грип хлещет по щеке — красный рубец. «Держи ебучий рот открытым, шлюха». Пот с бедра Грипа каскадом на лицо Тоу — солёный рассол жжёт глаза, липкая плёнка. Член пульсирует жилой. Сперма извергается, бьёт в глотку — густой канатной горячей волной, Тоу глотает отчаянно, через край брызжет с губ, каскадом по подбородку, верёвками капает на грудь, в лужу. Грип выдёргивает. Тоу плещет спермой во рту, пеной. Рот разинут, молит. Глаза умоляют снизу. Тело трясёт от стыда. Грип харкает могучий плевок — шлёпает на язык, мешает с пеной спермы и слюны. Грип бьёт тыльной стороной по другой щеке — жгучий огонь. Тоу глотает жижу — вязкий ожог в горло. Стыд затопляет. Тело оседает, разбитое.
Ночь: дурацкий сон щенка
Ночь. Тоу растянулся на соломе в стойле. Поза зародышем, тугая — колени к груди, тело разбито, тяжёлое, скользкие остатки коркой. Лёгкие оседают рвано. Грудь тащит ровно. Цепной ошейник холодит шею. Замок-клетка дробит. Корка спермы шелушится с кожи. Смрад наваливается — мускус горький, соль сухая.
Мысли в мути: дивится, голо, каково это — вогнать член свободно в дырку? Тело сводит, клетка не пускает. Но завтра… завтра собирать сок магрута. Стебель толстый, мясистый, извивается голодно, сок вязкий — ловушка. Сон тянет вниз. Лёгкие стихают.