Утро на ферме
Контейнеры гремели под пальцами. Кострище дымило вчерашним пеплом. Стол с ржавыми мисками стоял косо. Утро холодное, туман полз низко по земле фермы G2-77h, липнул к ногам. Пахло дымом, прокисшим протеином и потом — густо, липко. Цепные ошейники рабов тихо щёлкали, ловя утренний сигнал, металл студил шеи.
Рабы выстроились у стола плечом к плечу, никто не сел. Пайки в ладонях, жевали молча или просто держали. Тоу среди них: сонный, тело ещё тяжёлое от ночи, глаза косили вбок, цепляя лица, позы, грязь на коже. Пот уже выступал от напряжения ожидания. Цепной ошейник давил на шею. Замок-клетка в паху напомнил о себе тупым сжатием.
Грип прошёл мимо, глаза цепляли всё: грязь на чьих-то коленях, медлительность другого, неправильную стойку третьего. Цепные ошейники откликались на его жест — короткий кивок, — и один щёлкнул, другой моргнул красным. Рабы застыли. Дыхание затаили.
Один запоздал с шагом, не двинулся сразу, когда Грип указал на паёк. «Быстрее, сука». Голос ровный, без крика. Цепной ошейник разрядился — резко, больно, тело дёрнулось, колени подломились, он рухнул в пыль, мышцы свело, из глотки вырвался хрип. Остальные стояли. Глаза вперёд.
Тоу смотрел: тело рвано дёргалось, словно от тока, всё быстро. Раб скрутился, но устоял, качаясь. Никто не вмешался. Никто не спросил. Внутри что-то кольнуло: вот так держится порядок. Ошибка — это боль. Грип решает одним жестом.
Грип продолжил: «Спелый магрут, двойные контейнеры, плантации поменьше — вы. Без имён. По ролям». Коротко. Без паузы. Рабы кивнули. Зашаркали ногами.
Жест выделил Тоу: «Ты. Со мной. Учёба, только мелкие. Гляди в оба». Фоном — шёпот рабов, сдержанный, без смеха, кто-то буркнул: «удачи, новенький».
«Чистота — правило. Растения чуют тело, нервы, пот. Не спеши — и выживешь». Как правило. Без угрозы. Просто факт.
Грип шагнул ближе, рука легла Тоу на шею, пальцы сжали цепной ошейник, потом скользнули на поясницу, надавили. Тихо, только ему: «Слушай. Не торопись. Не теряй контроль. Я смотрю». Обещание надзора, без тепла. Факт.
Вывел его первым. Остальные разбрелись по делам. Наказанный остался у стола приходить в себя, тело всё ещё дёргалось.
Сбор сока
Джип трясся по выжженной колее, пыль крутилась следом, впереди вырастали руины Древнекрови, ржавые сканеры торчали из песка, шуршали в тени. Грип вёл молча, руки на руле уверенные, тело широкое в пыльной жилетке. Тоу на сиденье рядом, тело напряжено, пот уже катился по спине от жары и ожидания.
«Чистота — правило. Растения чуют нервы, возбуждение, страх. Не тот пот — и сок бьёт тебе в мозг. Один мой кореш так слёг, дёрнулся слишком рано, сок попал внутрь, три дня трясся на земле». Голос Грипа ровный. Как инструктаж. Без дрожи.
Тоу кивнул, тело сжато. «Понял, Сэр».
На плантации мокрый воздух ударил наотмашь. Кислый запах сока висел густо. Грип кивнул: «Раздевайся. Это допуск». Тоу стянул пахотряпку. Цепной ошейник и замок-клетка поймали солнце. Тело голое, выставленное. Кожа пошла мурашками. Член дёрнулся в клетке от сквозняка. Грип оглядел его: «Хорошее тело, щенок. Держи дырку ровно. Не дёргайся».
Магрут зашевелился. Мясистые стебли, фаллические по форме, в слизи, отзывались на тепло: мелкие тонкие как пальцы, тянулись медленно; крупные толстые как руки, пульсировали в тени. Сок жёлто-зелёный, вязкий, слабо светился в полутьме руин. Галлюциноген. Эйфория с видениями Древнекрови. Мелкие — для новичков. Крупные — на торг в Нексус.
Грип взял мелкий стебель в руку, провёл по нему вдоль: «Тихо, тихо…» Стебель пульсировал. Капли сока выступили. «Видишь? Успокой его — и он отдаёт».
Схватил Тоу за бёдра, развернул спиной к растению, задницей прямо на кончик стебля. Пальцы впились в кожу, следы белели. Тоу напрягся. Кольнул страх. Возбуждение от хватки. Грип надавил на яйца сквозь клетку — повелительно, не больно, другая рука толкала вниз: стебель вошёл. Слизь чавкнула. «Расслабься. Дыши. Дёрнешься — порвёшь себя. Не облажайся. Сойди вовремя — или нет».
Тоу вздрогнул от хватки на яйцах, глянул вниз через плечо. Член Грипа стоял под джоком, дёргался. Тоу залился краской. Дышал тяжело. Простонал тихо: «Грип…» Тело поддалось.
Грип следил: «Зрачки нормальные. Ещё не плывут». Показал шрам на бедре: «Моя ошибка. Поторопился тогда. Сок попал внутрь. Три дня галлюцинаций». Поправил позу Тоу, протолкнул глубже, рука на пояснице давила.
«Мелкие слабее. Сухой оргазм, как удар током. Крупные — для опытных. Сок жжёт». Тоу кивнул. Мотив нарастал, хотелось проявить себя: «Хочу крупный, Сэр». Грип рыкнул: «Не гони, щенок».
Тоу обрабатывал стебель задницей. Мышцы делали, что велел Грип: на ходу вверх сжаться, стянуть кольцо вокруг ствола; на ходу вниз расслабиться, дать ему скользнуть глубже, быстрее. Ритм нашёлся сам, тело читало растение так же, как читало команды. Слизь чавкала тёплым внутри, сок пульсировал о стенки, и стебель раздувался толще, пока шло доение, и Тоу чувствовал это — давление росло, растение готовилось.
«Чувствую, — сказал Тоу. — Наполняется».
Грип сработал быстро. Руки схватили бёдра, сдёрнули Тоу со стебля одним рывком, и подставили глиняный кувшин под кончик. Сок брызнул — густой, светящийся, наполнял кувшин толчками, стебель дёргался и пульсировал, опорожняясь. Кувшин налился до четверти.
«Молодец, щенок». В голосе Грипа что-то было. Не тепло. Одобрение со вкусом факта. «Твоя задница уже ловит сигнал. Перейдём к следующему».
Поставил кувшин. Подвёл Тоу к следующему растению — мельче, тоньше.
«Сосредоточься. Начинай доить. Идёшь вверх — сожми. Идёшь вниз — расслабься, чтобы вошёл глубже и быстрее. Но чувствуй. Как стебель начнёт раздуваться — говори и сходи».
Тоу кивнул. Понимание разлилось внутри, не в словах, в теле: он делает что-то важное для своего Хозяина. Что-то полезное. Гордость расцвела, тихая и тупая, гордость щенка, который держит себя в руках, пока другие паникуют. Хотелось взять больше, хотелось наполнить кувшин, хотелось, чтобы Грип снова сказал молодец.
Они отработали ещё три растения. Дырка Тоу разрабатывалась и училась, задница насаживалась на стебли легче с каждым разом, кольцо смягчалось, бёдра катались в ритме, которому учил Грип. Каждый раз он чувствовал набухание, называл его, сходил, и Грип ловил сок. Чисто. Слаженно. Тоу ухмылялся, не разжимая рта, тело гудело, гордился.
На последнем растении он перегнул. Стебель крупнее, толще, пульсировал сильнее. Сок глубже внутри, тепло ползло вверх по проходу, покалывало за яйцами. Надо было сказать. Он почувствовал набухание за две секунды до того, как открыл рот, и в эти две секунды сок поднялся выше, чем следовало, впитался в слизистую, и глаза остекленели на миг, и Грип увидел, схватил его за пояс, сдёрнул со стебля резко и быстро, сок брызнул.
«Жадная сучка». Без злости. Наблюдение. Грип проверил глаза. Зрачки расширены.
Передоз новичка
Тоу едва двигал ногами. Тело горело изнутри, словно магрут пустил корни прямо в кишки. Сок стекал по бёдрам, липкий, горячий. Дырка пульсировала сама собой, сжималась и раскрывалась, выталкивая ещё этой дряни. Глаза стеклянные. Мир плыл. Но Грип держал его, вёл обратно на ферму. Толстые, повелительные руки обхватили парня и наполнили его трепетом, тело тянулось к Хозяину, ноги сами подгибались. Тоу всё пытался прижаться задницей к крепким ногам Грипа. «Сэр… пожалуйста…» Скулил, лизал воздух, рука тянулась к члену Грипа, губы причмокивали, ловя запах пота сквозь пахотряпку. Член дёргался всухую в клетке, смазка мазала металл, но оргазм не шёл. Только зуд внутри, жгучий.
Грип резко крутнулся, сбросил его плечом: «Слезь с меня, сука. Не здесь. Иди ровно». Рука легла Тоу на лоб — горячий, как полуденная пыль. Заглянул ему в глаза, зрачки растянуты как дыры в руинах. Откинул ткань пахотряпки носком ботинка, проверил под ней: дырка сжалась на виду, сок брызнул, блестел на солнце. «Блядь. Передоз. Сок ушёл глубже, чем надо. Тело ебёт само себя. Надо стравить давление, или к ночи его нет».
Поволок его на ферму. Тоу спотыкался, тёрся задницей о руку Грипа, скулил, язык наружу, ловил воздух. Рабы вокруг шептались. Кто у колодца, кто таскал мешки. Грип гаркнул: «Стамп! Сюда! Живо!» Стамп выскочил из сарая, язык с болтом блестел, толстый серебряный шарик на цепочке болтался. Цепной ошейник тускло сидел на шее. Замок-клетка выпирал под пахотряпкой. Кивнул Тоу по-братски: «Вижу, тебя загрузило, новичок. Всё путём. Привыкнешь».
Грип рявкнул: «На станок его, привяжи! Отъеби дилдо — ровно, глубоко, или к утру его нет. Дырка нужна целой, ясно?» Стамп кивнул, подхватил Тоу под мышки, поволок к деревянному станку посреди двора. Рабы косились, но не подходили. Ноги широко, ремни щёлкнули на лодыжках, задница вверх, руки за спиной притянуты к столбу. Тоу не сопротивлялся. Только скулил. Дырка капала. Тело тряслось. Стамп шлёпнул его по заднице, успокаивая: «Всё нормально, брат. Первый раз всегда тяжко. Растение тебя накачало, сок гудит в башке. Стравим. Дальше легче».
Стамп смазал дилдо — толстое, ребристое, в венах, — прижал к дырке. Тоу взвыл, когда оно вошло: ровно, глубоко, чавкая соком магрута. Тело дёрнулось в ремнях. Ноги тряслись. Дырка чавкала. Стенки горели внутри. Простата колотилась волнами. «Ааа! Блядь! Глубже!» — заорал он, кончая всухую в первый раз, клетка дёргалась, тело свело, волны катились по позвоночнику. Стамп не сбавил, ебал методично, болт в языке щёлкал: «Давай, выталкивай, сука. Ещё раз». Второй сухой оргазм ударил сильнее. Он заорал: «спасибо! блядь! выеби меня сильнее!» — выл благодарно, слюна текла по лицу. Рабы по двору замерли, пропитывая пахотряпки смазкой. Каждый хотел оказаться на месте парня. Каждый хотел что-нибудь в задницу и кончить.
Через полчаса тело обмякло. Глаза прояснились. Пульсация в дырке стихла. Осталась только ноющая пустота. Стамп обтёр дырку собственным членом, вынутым из клетки, отвязал его, дал воды из фляги. «Пей, брат. Полегче?» Тоу кивнул. Ноги гудели. Задница горела.
Через час вернулся Грип, отдохнувший, потный с полей, кольцо в соске блестело. «Ну как?» — буркнул он Стампу. Стамп ухмыльнулся: «Сухим кончил раз пять, орал во всю задницу, вы слышали, Сэр, весь двор слышал. Дырка целая». Грип удовлетворённо хмыкнул, потрепал Тоу по щеке: «Молодец, сучка. Беру тебя домой на ночь. Почувствуешь настоящее тело, не резину». Поволок его в дом — металлический контейнер на краю поля. Тоу шёл послушно, улыбался. Глаза сияли. Тело тянулось к спине Грипа.
Ночь в полутьме. Рабы за стеной слышали всё: стоны Тоу, шлепки мяса о мясо, чавканье дырки под толстым членом Грипа. «Рот открой, сука». Плюнул в рот. Глотал жадно. Пощёчина, щека горела, дырка сжималась туже. Член вошёл глубоко. Яйца шлёпали. Простата колотилась. Сухие оргазмы катились волнами. Он орал: «Сэр! Да!» Тело дёргалось под тяжестью. Грип душил его рукой. Кольцо в соске тёрлось о губы. Тоу лизал, сосал, тянул зубами. Сперма хлынула внутрь, горячая, густая. Грип держал глубоко, пока не выдоил каждую каплю. Снова, и снова. Тело сдалось, прижалось к потной груди.
Перед рассветом он уснул, вжавшись в Грипа, разбитый, довольный. Дырка ныла, полная спермы. Клетка мокрая. В полусне он понял: теперь он внутри. Сок магрута осел в мозгу. Назад дороги нет. Только это: тело, член Сэра, зависимость, сладкая как Раш.
