Солдат на помосте
Коди стоял на торговом помосте и дрожал.
Его тело выставляли напоказ весь день, мышцы свело в железные узлы — он часами держал позу для осмотра, и ноги теперь тряслись мелкой видимой дрожью, которую он уже не мог унять. Пот ел глаза. Слёзы, которым он сам не находил объяснения, высохли солёными дорожками на щеках. Грубые доски впивались в подошвы, липкие от старой спермы и воды из шланга, — солнце запекло их до сладко-гнилостной вони. Член висел вяло и жалко вдоль бедра, головка глубоко спряталась под крайнюю плоть, съёжилась от холода, от стыда и от памяти о пальцах той женщины внутри него — о том, как растягивало и жгло, о небрежном насилии, — а кончилось всё тем, что она просто ушла, потому что солдаты ломаются уродливо.
Рядом Джакс дышал часто, рвано, тощее тело колотило, рёбра торчали под кожей слишком тонкой, чтобы хоть что-то держать. Конский член тяжело свисал между бёдер, толстый ствол покачивался с каждой дрожью, яйца поджались от холода и измождения. Они стояли бок о бок уже не первый час — два девственных бычка в одинаковой позе для осмотра, — и молчание между ними загустело от всего, что они видели в чужом унижении и не могли назвать.
Блядь. Он видел, как та сука-покупательница раскрывала мою дырку. Видел, как она доила мне соски, как тёлке. Видел, как член обмяк, когда она сунула в меня пальцы, видел слёзы, и он стоит вот тут, а я даже взглянуть на него не могу.
Коди стиснул зубы так, что заныла челюсть. Армейская выучка нашёптывала свою мантру, всё глуше, теряя сигнал: Покорись как солдат. Это то же самое. Приказы, послушание — в машине есть смысл. Но в машине никогда не было чужих пальцев у него в заднице, пока другой парень смотрел с трёх шагов, и машина никогда не заставляла его член дёргаться от того, от чего его должно было выворачивать.
Потом появился он.
Возник у края помоста так, как на горизонте набухает грозовой фронт: без спешки, без объявления — просто внезапная тяжесть в воздухе, и каждый нерв в теле Коди выстрелил разом. Около тридцати. Сложен крепко. Простая белая рубашка обтягивала широкие плечи, брюки цвета хаки, чистые кроссовки. Серые глаза резали хаос рынка с тихой точностью скальпеля, идущего сквозь марлю. Власть катилась от него — ничего общего с рычащим бахвальством надсмотрщиков. Эта была глубже. Старше. Власть, которой не нужно повышать голос, потому что голос никогда не оспаривали.
Коди поднял взгляд раньше, чем сумел себя удержать. Их глаза сцепились.
Раз. Два. Серый взгляд прошёл сквозь позу, сквозь ошейник, сквозь усталость и засохшие слёзы и сквозь ноющую растянутую дырку — и нашёл под всем этим то, что Коди весь день прятал от самого себя. То, что хотело, чтобы его нашли. То, что тянулось к этому взгляду, как замерзающее тело тянется к огню, даже зная, что обожжётся.
Вот этот. Он видит меня насквозь. Не как те грубые лапальщики со своими скотскими руками. Он другой. Сильный. Справедливый. Я хочу принадлежать ему.
Мысль рванула в груди. Он ненавидел её. Ненавидел тепло, затопившее живот, ненавидел, как шевельнулся член, ненавидел покорность, что уже вилась по мышцам дымом, размягчая солдатскую выправку во что-то мягкое, поддающееся. Горло жгло от ярости, от стыда и от чего-то, что пугающе походило на облегчение.
— Купите меня, Сэр…
Шёпот вырвался прежде, чем он успел его проглотить. Два слова, едва слышные, протолкнутые сквозь стиснутые зубы, как выплюнутый яд. Глаза защипало. Член дёрнулся. Лицо вспыхнуло багровым. И хуже всего было предательское тепло, что вышло из него вслед за словами, растеклось по груди, — ложная безопасность, которая ощущалась лучше всего, что он чувствовал с тех пор, как на него надели ошейник.
Рука Хозяина
Роман улыбнулся уголком рта. Остро. Оценивающе. Не жестоко, не тепло — улыбка человека, перечитывающего знакомую страницу и находящего слова ровно там, где их ждал.
Идеальный щенок. Бывший военный, двадцать лет, точно девственник. Двадцать сантиметров, плотное тело, крепкая мальчишеская грудь, упругие ягодицы. Глаза уже умоляют, как у пса. Сломается медленно, но прицельно, и я наслажусь каждой трещиной. Скормить ему ложную надежду, заставить озвучить свой стыд. Его слёзы — чистый магнит. А рядом тощий с конским членом — устроить им соперничество: пусть ненавидят слабости друг друга, дерутся за похвалу, пока не расколются вдребезги. Привязанность — лучший рычаг.
Он кивнул надсмотрщику. Рыжий громила схватил Коди за руку и сдёрнул с помоста.
— Осмотр, тупая скотина! Ноги шире, руки за голову!
Коди влетел в позу с автоматической точностью солдата, отвечающего на окрик. Ноги на ширине плеч, мышцы заклинило, несмотря на дрожь, зад отставлен, ладони сцеплены на затылке. Дырка сжалась на вечернем ветру, ещё саднящая от пальцев женщины. Яйца тяжело качнулись, поджимаясь от страха. Член свисал спереди, розовая головка пряталась глубже под крайнюю плоть. Пот стекал из подмышек по рёбрам.
Роман подошёл ближе. Без спешки.
Сначала он обвёл взглядом тело, не торопясь: широкая грудь с мальчишеским светлым пушком, плоский живот, толстый ствол, висящий тяжело, аккуратная розовая дырка. Взгляд двигался с неспешной обстоятельностью человека, пересчитывающего дорогой товар, и это терпение было хуже лапанья, потому что у лапанья есть начало и конец, а взгляд не останавливался.
Одна рука, небрежно, потянулась и тронула кожаный ошейник. Пальцы Романа надавили на пряжку, потом щёлкнули кожей — один резкий хлопок по горлу Коди.
— Хороший ошейник, раб. Тебе идёт.
Коди вздрогнул от прикосновения. Контакт ничтожный, но кожа от него вспыхнула, жар хлынул вверх по шее, соски затвердели тугими бусинами. Слово раб легло на него, как пощёчина, не оставляющая следа.
— Сколько тебе лет, бык?
— Двадцать, Сэр. — Глаза вниз. Член шевельнулся на голос — один непроизвольный толчок, гнавший кровь в ствол. Коди стиснул всё, что мог, лишь бы не дать ему встать.
Рука Романа опустилась на грудь. Два пальца нашли левый сосок и сжали, медленно, выкручивая бугорок, пока тот не набух между подушечками, и Коди ахнул — тихий, надломленный звук, пресс свело.
— Отзывчивые соски, щенок. — Тон Романа — клинический: отметил особенность, не больше. — Двадцать сантиметров? Девственник?
— Да, Сэр. Девственник.
Рука сползла ниже. Роман обхватил яйца, поначалу мягко, перекатывая их в ладони. Мошонка гладкая, потная, тяжесть тепло осела в горсти, и всё тело Коди застыло от усилия не дёрнуться. Роман чувствовал, как яички ходят под пальцами, плотные и полные, и сжал ровно настолько, чтобы у раба перехватило дыхание.
— Хорошие яйца, бык. Полны спермы.
Все видят, как он взвешивает мои яйца, как товар. Джакс смотрит. Надсмотрщики ухмыляются. Этот чужак держит мои камни в горсти, а я не могу шевельнуться, не могу драться, не могу ничего — только стоять, пока он чувствует, какие они тяжёлые и сколько спермы они несут для него.
Ладонь Романа скользнула к члену. Он сжал основание, ощутил, как поднимается кровь против воли раба, как ствол начинает набухать вопреки всему, что Коди зажимал, чтобы остановить это. Провёл один раз, медленно, от основания к головке, и член откликнулся, потому что член откликается всегда. Головка выскользнула из-под крайней плоти, розовая и глянцевая, у щёлки набухла прозрачная капля.
— Держи стояк для меня, солдат. Не хочешь разочаровать будущего Хозяина, верно?
Тыльной стороной ладони он провёл по щеке Коди. Ласка. Нежная, небрежная, сокрушительная. Разум Коди заметался в отчаянных образах: сиськи на помосте тёлок, тяжёлые и капающие; девчонка в баре много лет назад, её ладонь, горячая сквозь рубашку. Что угодно, лишь бы член остался твёрдым. Что угодно, лишь бы угодить серым глазам. Ствол стоял торчком, предательски гордый, двадцать сантиметров налитого кровью послушания, обращавших в ложь каждую дерзкую мысль, что ещё пыталась выжить у него в черепе.
Роман медленно обошёл его, осматривая больше глазами, чем руками. Один палец прошёлся вниз по позвоночнику Коди, обводя каждый позвонок, и тело под ним содрогнулось долгой, тонкой дрожью, прокатившейся от плеч до зада.
— Впечатляющая выдержка для свежего жеребца, — сказал Роман. Потом его ладонь хлестнула Коди по щеке, резко, не зверски, но достаточно, чтобы мотнуть голову вбок и сгустить румянец до багрового. Шлепок разнёсся по помосту.
— На колени, щенок.
Коди опустился без борьбы. Колени ударились о грубые доски, боль прострелила чашечки, но тело уже складывалось — ладони на бёдрах, голова склонена, член торчал твёрдо между ног. Каждый раб на помосте видел его капитуляцию. Дерево под коленями шершавое, тёплое, скользкое от вековой грязи.
Роман зарылся рукой во влажные волосы раба. Пальцы прошлись сквозь светлые пряди, стиснули — и хватка смягчилась, стала почти поглаживанием. Конюх, успокаивающий коня.
— Терпишь боль, мальчик?
Голос — ровный, пронизывающий. Коди стоял на коленях, глаза на досках, чашечки горели, член капал.
— Я… не знаю, Сэр.
— Сколько в армии?
Ответ дался легче, чем Коди ожидал. Поза на коленях что-то отперла. Тело узнавало покорность так же, как узнавало стойку «смирно»: место, где правила ясны, а единственная задача — отвечать.
— Полтора года, Сэр. Дисциплинированный солдат, исполнял приказы сержанта, бегал марш-броски, стрелял метко, чистил оружие по ночам. Влез в драку. Сержант полез на меня, я врезал в ответ, и… — Он сглотнул. — Продан.
Роман не наказал за многословие. Не тот момент для исправлений. Это был момент для лжи, для ложной безопасности, для тёплой руки на голове тонущего мальчишки.
— Хороший солдат, теперь хороший раб. Помнишь первую получку? Небось пытался подцепить девчонку?
Тепло вопроса ударило Коди, как кулак. Прошедшее время. Навсегда прошедшее. Щёки полыхнули, член дёрнулся.
— Да, Сэр. Получил пятьсот драхм, купил пива корешам, поцеловал одну девчонку, но не… — Он осёкся. Память — нож, резавший в обе стороны: к потерянной жизни и к человеку, что её заменял.
— Ненавидишь меня за то, что глазею на твою дырку?
Коди заскулил. Слёзы покатились по щекам, прорезая тёплые русла сквозь засохшую соль.
— Сэр?.. — Он поперхнулся — пойман с поличным. — Я не понимаю, Сэр!
Роман дал ему пощёчину. В черепе Коди зазвенели звёзды, щека вспыхнула добела, и от шлепка он провалился глубже — в ту самую ясность, что всегда давали окрики сержанта: покой полной покорности, мир, сужающийся до голоса, до приказа и ничего больше.
— Раб остаётся открытым перед Хозяином. Слушай приказ, солдатик: ОТВЕЧАЙ ЧЕСТНО!
Окрик пробил защиту Коди так, как голос инструктора пробивал страх на учебке. Он выпалил:
— Да, Сэр! Я ненавижу… — Он запнулся, готовясь к удару, которого не последовало. — Я ненавижу рабовладельцев и… что я стою тут… ради вас, Сэр…
Ужас затопил его. Он ждал, что надсмотрщик швырнёт его наземь, раздавит ему яйца так, как раздавили утром тому бунтарю. Он ждал боли, дыша рвано.
Ничего не последовало. Только серые глаза наблюдали.
— Хороший щенок. — Роман потянул его подбородок вверх. Глаза раба, взведённые ужасом, встретили взгляд возвышавшегося над ним Хозяина. — Если я тебя куплю, будешь всегда оставаться открытым для Хозяина?
Коди начал тонуть в этих глазах. Он сопротивлялся руке, тянувшей его за подбородок, — было что-то неправильное в том, чтобы смотреть прямо на человека, которому теперь принадлежало его тело, неправильное в том, чтобы стоять вровень с этим могучим существом. Но Роман держал твёрдо. Взгляд не дрогнул.
— Да… Сэр, клянусь, я всегда буду открыт для вас!
Пот струился по лицу. Смятение и стыд пожирали его заживо. Он надеялся, что никто не видит, что творится у него внутри, как послушание оседает в мышцах тёплой водой, заполняющей форму, переплавляя его.
— Бедный щенок, преданный всеми. Доверие разбито. Но я это починю. На меня можешь положиться. Будь честным солдатом — и тебе со мной будет хорошо.
Коди почувствовал, как тело становится легче. Унижение стоять на коленях перед мужчиной растворилось в облегчении ясного послушания, в знакомом уюте осмысленной субординации. Смотреть в глаза этому Хозяину было хорошо — так же, как было хорошо в армии: отказ от выбора, разрешение перестать драться. Член тяжело капал на доски. Между раздвинутых колен набралась лужица смазки, поблёскивая на дереве, видимая каждой паре глаз на помосте.
Роман глянул вниз на лужицу, и уголок его рта дрогнул.
Предсказуемо. Преданный течёт от любви. Его открытой души на сегодня хватит. Разломай дырку дальше — и хлынут смазка, сперма, слёзы. Не стану пока топить гордость этого наивного рядового. Дырку ему я разворочу когда угодно.
— Грузи этот товар мне в багажник!
Слово товар ножом прошло сквозь Коди. Тело напряглось, протест вспыхнул в груди, но надсмотрщик уже рявкал:
— Кругом, раб! Руки за спину!
Грубая верёвка стянула запястья, туго, волокна впились в кожу. Коди метнул один прощальный взгляд на Джакса через помост. Их глаза сцепились. Страх и надежда сплелись в одном взгляде, в одном безмолвном вопросе: Увижу ли я тебя снова?
Потом надсмотрщик уволок его прочь, через пыльный выдохшийся рынок, к чёрному внедорожнику, ждавшему у края парковки.
Конь на помосте
Джакс стоял на помосте один.
Толпа поредела. Вечерний свет залил рынок янтарём, вытянул длинные тени, и оставшиеся рабы обмякли в своих позах, тела сдавались в умирающей жаре. Джакс смотрел, как уволакивают Коди, и зависть резанула его так остро, что во рту проступил привкус меди.
Ему досталась нежная рука. Хозяин погладил его по щеке, потрепал, как любимого пса, поднял ему член мягко. А мне врезал по члену со всей дури — и я встал колом, как шлюха. Почему его тело слушается нежности, а моё гонится за болью?
Взгляд Романа качнулся обратно к помосту и лёг на Джакса физической тяжестью. Серые глаза прошли вниз по тощему телу, задержались на конском члене, на тяжёлом стволе, на поджатых яйцах. Язык Романа коснулся нижней губы, быстро, невольно, — хищник, пробующий воздух.
Забавный бык. Девятнадцать, тощий, но конский член — все двадцать четыре сантиметра, не меньше. Девственник. Скрытый мазохист. Спорим, от боли он твердеет. Проверим сейчас.
— Иди сюда, жеребец.
Надсмотрщик схватил Джакса за ошейник, грубо, чуть не оторвав от земли за кожаный ремешок, и сдёрнул с помоста. Босые ноги Джакса ударились о землю, он споткнулся, член тяжело качнулся между бёдер.
Роман обошёл его так, как покупатель обходит машину с замеченной царапиной. Медленно. Оценивающе. Сзади протянул руку и ткнул пальцем в свисающую мошонку, пустив её качаться, — яички шевельнулись внутри кожи.
Надо их утяжелить. Растянуть мошонку. Но сырьё первоклассное.
— Сколько лет? Девственник?
Голос грянул сзади — гром, катящийся с ясного неба. Джакс понял мгновенно: отвечать громко, отвечать чётко, без заминки. Он гаркнул:
— Девятнадцать, Сэр! Девственник, Сэр!
Щёки полыхнули от собственного голоса, от позы, от слова девственник, вылетевшего изо рта перед надсмотрщиками и оставшимися рабами. Роман кивнул, зашёл спереди и обхватил ствол ладонью. Пальцы тёплые, уверенные, обвили толстый член небрежной хваткой человека, проверяющего вес инструмента. Джакс почувствовал, как тепло просачивается сквозь кожу. Член шевельнулся, кровь поднялась, и он ненавидел этот отклик и жаждал его в равной мере.
Потом шлепок. Открытая ладонь Романа хлестнула по стволу, резко и звонко, и боль прострелила сквозь чувствительную кожу вверх, в таз Джакса. Яйца дёрнулись. Кровь хлынула. Конский член вскинулся быстро, наливаясь приливом, от которого ствол отвердел за секунды — двадцать четыре сантиметра стали, торчащих из тощих бёдер, головка налилась тёмно-багровым, нить прозрачной смазки уже сочилась из щёлки.
— Забавный бык. Поиграю с тобой жёстко.
Джакс тихо заскулил. Звук его пристыдил, но тело опустилось в боль так, как другие тела опускаются в горячую ванну: напряжение отпускало, член застывал колом, каждый нерв гудел тем тошнотворно-сладким смешением боли и жара, которое он не мог ни разделить, ни остановить.
— Проверим соски.
Пальцы Романа нашли оба соска разом. Он раздавил их между большим и указательным, сильно, выкручивая с расчётливой силой человека, выжимающего воду из тряпки. Боль полыхнула по груди Джакса, добела раскалённая, и скулёж взлетел в стон, который он прикусил слишком поздно. Член дёрнулся, наливаясь ещё твёрже, ствол запульсировал, вены встали гребнями, головка стала багрово-тёмной, и смазка капала из щёлки ровной нитью, ловившей вечерний свет.
Роман похлопал его по щеке тем же снисходительным жестом, каким раньше похлопал зрелого быка.
— Вот это дело. Теперь на четвереньки, мальчик.
Джакс крутнулся и опустился. Ладони и колени на грубых досках, спина прямая, голова вниз, тощий зад поднят. Руки тряслись, когда он завёл их назад и раздвинул собственные ягодицы, разводя плоть, пока дырка не открылась: розовая, девственно-тугая, сжимающаяся на открытом воздухе с каждым паническим ударом сердца.
— Ноги шире, раб!
Шлепок хлестнул по заду, жжение расцвело горячей полосой. Член тяжело свисал между раздвинутых бёдер, яйца болтались низко теперь, когда боль развязала их узел, — на виду у всего помоста. Рыжий надсмотрщик ухмылялся с края помоста, поправляя собственный бугор в тесных кожаных шортах.
Рука Романа стиснула мошонку сзади. Он потянул вниз, медленно, растягивая кожу, тяжесть тянула за корень ствола, и боль — сладкая, не острая, а глубокая, медленное жжение, что шло через таз вверх по спине. Другая рука нашла член, обхватила ствол, провела раз. Потом палец прижался к ободку дырки, обводя тугое кольцо терпеливым нажимом.
Джакс напрягся. Всё сжалось. Мошонка поджалась, борясь с хваткой.
— Спокойно, жеребец. Никто тебе яйца не рвёт.
Палец вдавился внутрь. Медленно. Жжение пришло сразу — кольцо огня, расходящееся сквозь девственную мышцу, плоть растягивалась вокруг вторгшейся костяшки, и челюсть Джакса стиснулась так, что заскрипели зубы. Палец шёл дальше, проскальзывая за первый гребень сопротивления, и жжение сместилось, углубилось, стало чем-то иным.
— Дай я тебе помогу, раб. Сосредоточься на дырке. Думай о ней и расслабься. Выдохни. — Голос просел до бормотания, гипнотического, убаюкивающего, а потом последнее слово щёлкнуло, как хлыст: — ПОДЧИНИСЬ!
Одновременно с окриком Роман дёрнул мошонку вниз, резко, боль обожгла растянутую кожу, и потрясение прошило зажатое тело Джакса — будто выбило пробки. Всё разом отпустило. Дырка ослабла. Палец ушёл глубоко, легко, на всю длину, а член остался твёрдым, торчком, капающим.
У меня получается.
Мысль полыхнула в черепе Джакса с яркостью откровения. Тело выгнулось под пальцем Хозяина, позвоночник изогнулся навстречу вторжению, дырка смягчилась вокруг костяшки, и впервые в жизни покорность не ощущалась поражением. Она ощущалась тем единственным, для чего его тело было создано.
— Спокойно. Спокойно.
Голос Романа опустился ещё ниже, рокот осел в кости Джакса, и зверь внутри тощего тела треснул. Не сломался. Треснул. Первая трещина в стене, маленькая, но необратимая, и сквозь неё хлынуло что-то горячее и пугающее, похожее на радость.
Блядь. Почему боль в яйцах ставит мне член колом? Почему дырка расслабляется под пальцем этого извращенца? Я его ненавижу. Но смазка хлещет, дырка открывается, и Коди видел меня на четвереньках — и что он думает? «Ёбнутый мазохист, кончает от плети». Почему я жажду, чтобы этот Хозяин сломал меня до конца, чтобы не было больше боли, больше стыда, просто идеальная дырка для Хозяина?
Последний шлепок по яйцам. Боль рванула, остро, и Джакс дёрнулся вперёд на коленях, но палец внутри держал его насаженным, пригвождённым на месте, и одновременные боль-снаружи и наполненность-внутри столкнулись в его нервной системе и родили что-то, что не было ни болью, ни наслаждением, но было и тем и другим разом, и больше обоих, и член его пустил на доски густую нить смазки.
— Этого тоже грузи!
Шаги стихли. Джакс держал позу, на четвереньках, пустая дырка пульсировала, стыд и тёмная радость сплетались. Он опустил голову ниже и увидел: лужица собственной смазки на дереве, поблёскивающая, изобличающая. Я брызнул от пальца в заднице. Брызнул сильно.
Он чувствовал победу. Он ненавидел, что чувствует победу.
Надсмотрщик рявкнул:
— Вставай, конь! Нашёлся покупатель на этот хвост. Будешь плодить новых рабов.
Джакса поволокли через задние коридоры рынка: мимо закулисных углов, где рабы зализывали друг другу раны, сбившись в продуваемых клетках, прижавшись телами; мимо тёлок — их грубо доили в вёдра, и молоко хлюпало о жесть; мимо пары рабов, которых разрабатывали чёрными резиновыми членами, и их вынужденные стоны сливались в звук, не вполне человеческий и не вполне звериный. Джакс видел всё это сквозь муть измождения и странное, виноватое облегчение: Я выжил. Прочь из этого ада. Один Хозяин, чтобы сломать меня. Больше никакой швали. Только он.
Его тело, с руками, связанными за спиной, втолкнули в тесное пространство, пахнущее кожей, новым ковром и слабой химической сладостью машины, что стоила больше, чем вся его жизнь. Крышка багажника захлопнулась. Тьма поглотила его.
Багажник
Металл. Тьма. Запах резины, выхлопа и под ним — густая, кислая вонь двух тел, что потели от ужаса двенадцать часов. Такую ни с чем не спутаешь.
Коди лежал на боку в багажнике, запястья связаны за спиной, голая кожа прижата к ковру, что царапал и нагревался от тепла двигателя. Когда крышка захлопнулась за Джаксом и второе тело рухнуло в тесноту рядом с ним, тьма стала абсолютной. Ни света, ни ориентира — только жар, дыхание и знание, что фигура рядом — единственный человек на свете, видевший всё, что он сегодня пережил.
— Ты как? — хрипло шепнул Коди. — Выдержал?
— Сколько нам ещё вместе? — Голос Джакса дрожал в темноте.
Вопрос лёг в пространство между ними и остался там без ответа, потому что ни один не знал, и оба боялись ответа. Тишина. Дыхание. Тиканье остывающего двигателя над головой.
Им было стыдно. Каждый знал, что другой видел его падение. То, как Коди таял под нежностью Хозяина, лужицу смазки на досках, колени, прошёптанное купите меня, Сэр. Каменно-твёрдый член Джакса от шлепка по яйцам, стоны на четвереньках, дырку, открывшуюся пальцу так, словно ждала его. Они смотрели на унижение друг друга минута за минутой с трёх шагов, а теперь лежали голыми в темноте в пяти сантиметрах друг от друга, и стыд был живым существом между ними, густым, как третье тело.
Двигатель взревел. Внедорожник рванул вперёд, и парней швырнуло друг к другу, связанные запястья спутались, потная кожа скользнула о потную кожу, тазовые кости стукнулись о колёсную арку. Плечо Коди врезалось Джаксу в рёбра, Джакс охнул, потом дорога выровнялась, и они осели в тесноте, прижавшись телами, потому что не было места, чтобы разойтись.
Жар нарастал быстро. Багажник — запечатанный ящик, тепло двигателя сочилось сквозь пол, и за считаные минуты воздух стал густым и душным, отдавал выхлопом, ковровым волокном и их собственным застоявшимся потом. Коди чувствовал грудь Джакса у своей спины, острые рёбра, давящие сквозь кожу, неглубокое дыхание, тёплое у шеи. Их ноги спутались, потому что багажник был слишком короток для двух распластанных тел. Костлявое колено Джакса вжалось между бёдер Коди, и каждый ухаб дороги тёр коленную чашечку о внутреннюю сторону бедра Коди, в сантиметрах от ствола, и сдвинуться было некуда — только прижаться теснее.
Внедорожник влетел в выбоину. Их тела сшиблись вплотную — грудь к спине, бёдра к заду, и член Коди, мягкий до того мгновения, шевельнулся у тёплого бедра Джакса. Не стояк. Не возбуждение. Просто тело, откликающееся на тепло, давление, близость и измождение, — та же тупая машина, что откликалась на руку Хозяина, на сиськи тёлки и на любой другой раздражитель, на который ей не положено было откликаться. Но член набух, ствол вдавился в кожу Джакса, и капля смазки сорвалась с головки и горячо размазалась по внутренней стороне его ноги.
Блядь. Член течёт на него. Он это чувствует. Он знает.
Лицо Коди горело в темноте. Слёзы текли беззвучно, горячие на щеках, невидимые. Стволу не было дела до его стыда. Он набух сильнее, настойчиво вдавливаясь в тёплую кожу, и смазка сочилась медленно и ровно, оставляя мокрый след на бедре Джакса.
Джакс застыл.
Он это почувствовал. Горячее, скользкое давление чужого мяса на ноге, расползающуюся влагу — её ни с чем не спутаешь. Всё тело окаменело. Собственный конский член висел вяло между бёдер, тяжёлый ствол лежал на ковре, но от контакта сквозь него прошло что-то, что не было ни возбуждением, ни отвращением, но жило в промежутке между ними, на той территории, где тело принимает решения, не спрашивая разум.
Его член вжат мне в ногу, твёрдый. Он течёт на меня. В темноте. В этом багажнике. Связанный и голый, и он ничего не может с собой поделать, а я чувствую, как смазка впитывается в кожу, — и что я за животное, если меня от этого не воротит?
Ещё выбоина. Их тела притёрлись друг к другу, липкие, скользкие, и конский член Джакса тоже шевельнулся, тяжело волочась по ковру, головка зацепилась о шов, и трение пустило по стволу толчок, наливший его против воли. Член вдавился теперь в бедро Коди, как противовес, и мокрый жар между их спутанными телами нарастал, пока стыд не стал неотличим от тепла, а тепло — от чего-то, что в кромешной, пугающей близости этого багажника почти походило на безопасность.
Блядь, мой член течёт на твоё тело, парень. Ты видел, как меня лапали, слышал, как я шептал «да, Сэр», а теперь я трусь о тебя в темноте, как шлюха, и мне стыдно перед тобой, и я жажду этого, и я надеюсь, что могу на тебя положиться, потому что ты — единственное, что осталось.
Мысли Джакса текли по соседнему руслу — тот же стыд, тот же спутанный жар:
Член у тебя встал на меня. Или просто упёрся в меня. Или это неважно, потому что мы — мясо в багажнике, и разницы больше нет. Я видел, как он коснулся тебя нежно. Видел, как ты растаял. И я хотел этой нежности, и ненавидел тебя за то, что она досталась тебе, а теперь твой член на моей ноге, мой шевелится, и что со мной не так, что не так с нами обоими, во что мы превращаемся?
Дорога выровнялась. Ухабы кончились. Двигатель гудел низко и ровно, унося их куда-то — куда, не знал ни один, — и в темноте их дыхание само собой сошлось в один ритм, без всякого выбора. Два тела, прижатые друг к другу, связанные, голые, текущие, делящие один и тот же испуганный жар.
Член Коди медленно обмяк у бедра Джакса. Смазка остыла на коже. Стыд с ней не остыл, но рядом со стыдом осело что-то ещё — что-то, чему Коди не находил названия, тяжесть, что не была вполне утешением, но была отсутствием одиночества, и в багажнике машины чужака, едущей навстречу судьбе, которую они не могли вообразить, отсутствие одиночества было самым похожим на милость из всего, что оба почувствовали за весь день.
Он — Хозяин. Мы оба его. И что бы ни было дальше, мы в этом вместе.
Мысль пришла к обоим примерно в один и тот же миг, порознь, безмолвно, принесённая той же дорогой, той же тьмой и тем же ужасным, перемалывающим, неизбежным фактом: теперь они были чьей-то собственностью, упакованной в багажник, как скот, и единственным теплом на свете было тело, прижатое к их собственному.
Дыхание Джакса замедлилось. Его лоб прижался к затылку Коди, губы почти касались загривка, и ни один не шевельнулся, чтобы это изменить.
Внедорожник катил дальше. Рынок остался позади. И свежее мясо ехало в темноте навстречу всему, что Хозяин для них построил, — мокрое, дрожащее и бесконечно, необратимо проданное.