Клеймение щенков
Коди разбудил металлический лязг решётки. Тело ныло, как после марш-броска, грубая доска впивалась в лопатки, холодный пот липнул к коже. Ни слова, ни миски с баландой. Только Смотритель Племенного Дома в кожаных шортах, плеть свёрнута на поясе, глаза совсем пустые. Напротив зашевелился Джакс. Длинный тощий стебель сдвинулся под натянутой кожей, лошадиный член висел тяжело и вяло между ног, мошонка подтянулась от сквозняка. Подкрался страх — дрожь перед бурей.
— Подъём, мусор! Помывка!
Коди открыл было рот спросить про еду, потом вспомнил: раб молчит. Хороший мальчик. Я учусь, — подумал он.
Под душевым навесом ждали ещё двое рабов. Грубые, тяжело накачанные, плети на поясах. На этот раз мальчишкам не позволили мыть друг друга. Грубые чужие руки намыливали их тела жёстко, без жалости: тёрли подмышки, стволы, яйца, ягодицы. Всё скользило по коже с мокрыми, чмокающими звуками пены. Ледяная вода хлестала жгучими струями, смывая грязь. Коди расслабился под ритуалом: чужие руки взяли полный контроль, ничего не решать, незачем стыдиться перед Джаксом. Просто стой и дай вымыть себя, как и положено мыть скотину. Джакс чувствовал то же облегчение. Мошонка ослабла, бёдра перестали дрожать: процедура одна на всех, товарищ рядом разделяет ровно то же самое, ни лишних глаз, ни выбора, только холодная вода и пена стирают вчерашний позор.
— На Четвереньки!
Тела покорно упали на колени, дырки задраны высоко. Коди кольнуло странное удивление: вот они, бок о бок на четвереньках, плечом к плечу, и это похоже на братство. Общая судьба связывает их, как в окопе, дырки выставлены напоказ, но вместе, без стыда, только единство рабов перед ритуалом. Но это была иллюзия — та самая, за которую цепляется каждый молодой бычок. Рабский мир всегда разбивает эту близость чужой волей.
Шланги вошли зверски. Без предупреждения, без смазки. Холодная вода ударила в Коди: жёсткое, распирающее давление наполнило живот, обожгло стенки точно как в первый раз на рынке, только теперь без паники. Тело выучилось, мышцы расслабились и впустили струю внутрь. И всё же… Джакс был нежнее. Мне уже понравился его палец. Насколько приятнее, когда меня мыл он… он хороший пацан, мой пацан, надо держаться за него.
— Глубже! Чтобы дырка блестела для Хозяина!
Грязная вода стекала по ногам мутными струйками. Щёки Коди вспыхнули багровым до самых корней волос, жар прокатывался по лицу волнами. Блядь… я уже принимаю шланг, как опытная шлюха.
Промывка кончилась. Тела блестели, дырки пульсировали пустые и раскрытые. Смотритель Племенного Дома критически осмотрел их со всех сторон.
— Руки за спину. Связать!
В рот каждому мальчишке впихнули сладкую, густую жидкость: глотай, щенки, это вас расслабит.
— Кляпы!
У столбов
Мальчишки сжимались от страха и неизвестности. Руки связаны, кляпы во рту. Их повели к кузне. Тревога росла: голод скручивал кишки, неопределённость жгла. Кузня дымила, вонь палёного мяса висела в воздухе густо. Их и двух других рабов, что тренировались вместе с ними, привязали к столбам лицом к лицу, чтобы они видели ужас друг друга. Посреди стоял пустой помост с кушеткой и небольшим столиком. Сердца колотились: такая роскошь могла принадлежать только свободному человеку. Сейчас они увидят Хозяина. Верёвки впивались в запястья, ноги растягивали цепями, зады отставлены назад. Ожидание тянулось. Солнце поднималось выше, последние капли утренней клизмы стекали из дырок, мошонки набухали горячими в душном воздухе, члены болтались тяжёлые и бесполезные.
Коди смотрел в глаза Джаксу сквозь кляп. Щенячьи, дикие, яростные. Что будет? Он видит мою стойку, дырку напоказ, голодную, текущую… хочу его успокоить, сжать плечо, шепнуть «держись, брат», но верёвки держат, кляп душит.
Джакс: зрачки распахнуты от жара, расцветающего в груди. Коди напротив меня. Сильный, держит стойку, видит мою худобу, торчащие рёбра, лошадиный член висит жалко. Почему бёдра так трясутся перед ним, голод скручивает, тело течёт потом. Подумает «слабак, не жеребец»? Ненавижу себя за это хилое тело рядом с солдатом.
Двое других рабов. Молодые бычки, крепкие, но грубые, простые работяги. Один волосатый, грудь и пах в жёсткой щетине, другой гладкий, со старыми шрамами от драк. Их привязали рядом. Джакс и Коди сразу поняли: эти двое — товар второго сорта, дешёвый полевой мусор, а вот их собственные тела привлекательнее, лица красивее, члены крупнее. Мы — элита, нас не спишут в поле.
Появился Хозяин. Серые глаза прошили их насквозь. Он шёл спокойно, почти не замечая рабов.
Мальчишек подводили к нему по одному, ставили на колени. Первый. Никчёмный грошовый щенок, тощий, спина исчерчена старыми шрамами. Роман лениво потеребил его соски:
— Ничего интересного. Обычный грошовый щенок. Кольца в титьки и в поле. Пусть нарастит мяса, таская грузы. Покажите мне его через год. Тогда и решим судьбу.
Раб тихо заскулил, тело свернулось внутрь, глаза тускнели от осознания собственной никчёмности. Гроши, поле, забвение.
Ему быстро надели новый ошейник. Заклёпка щёлкнула под ударом молота. Клеймо вспыхнуло багровым. Шшш! Плоть зашипела громко, как жир на раскалённой сковороде, резкий треск — кожа вздулась и лопнула, едкая вонь обугленного мяса смешалась с горячим железом и кислым потом, ударила в ноздри, дымок завился со спалённой щеки. Раб закричал сквозь кляп, тело дёрнулось бешено, верёвки заскрипели от натуги, сырой ожог пульсировал с каждым ударом сердца, как кочерга, вбитая глубоко. Его оттащили обратно к столбу, проткнули соски иглами. Брызнула кровь, вой прорвался сквозь кляп, тело билось в цепях. Второй дешёвый мальчишка прошёл то же: ошейник, клеймо, проколы сосков. Стоны слились в хор, кровь капала в пыль. Все они — товар второго сорта, в поле.
Потом выволокли Джакса, поставили на колени. Неуклюже, со связанными руками.
— Снимите кляп.
— Ну что ж, Болевой Жеребёнок. Решим твою судьбу.
Стек хлестнул по яйцам. Резкий, мокрый чвяк — мошонка сплющилась, яйца смялись вместе. Джакс взвыл, но член начал подниматься.
— Хорошо. Всё такой же. — Роман погладил его по щеке. — Открой мне душу, бычок, так же, как открываешь дырку. Помнишь рынок? Я научил тебя раскрывать дырку. Теперь сделай то же с душой. Ты справишься. А нет — плеть всегда у меня в руке.
Мурашки пробежали по спине Джакса. Он боялся боли, но тело уже отзывалось.
Хозяин зашёл за спину, обхватил рукой горло, почти прижался щекой к щеке:
— Это просто, щенок. Твоя дырка — твоя душа. Открой обе.
Джакс тонул в этом мужике, голос падал сверху, как небо, тёплое дыхание на щеке. Он хотел прижаться ближе и остаться так навсегда.
Пальцы Хозяина раздвинули тощие половинки. Два грубо вошли, растягивая тугое кольцо с мокрым звуком. Джакс взвыл, стенки свело судорогой, внутри взорвался жар. На этот раз член не опал. Препараты уже работали.
— Скажи мне свой самый глубокий страх, дырка. Чего ты хочешь от рабской жизни?
Джакс задыхался. Пальцы крутили простату, боль сладкая, член дёрнулся вверх. Этому человеку невозможно было лгать. Он держал тело и душу в своих руках прямо сейчас.
— Хочу… чтобы меня сломали быстро… чтобы не мучиться… Сэр!
Надежда ломает быка, — подумал Роман.
Щёки полыхнули алым, слёзы обожгли глаза. Хозяин резко отпустил его. Обошёл и сел перед ним.
— Это чушь для молодых бычков. Рабы рождены страдать за хозяев. Ты будешь страдать всегда. Сломанный или нет. По твоему характеру я вижу: твой слом будет долгим и мучительным. Не жди лёгкой судьбы, мальчик. Не уйдёшь ни от боли, ни от унижения. Но твой Хозяин поведёт тебя по этой дороге. Ты не останешься один, не будешь брошен.
Член Джакса стоял колом. Смазка блестела на головке. Роман усмехнулся:
— О, вижу, хвостом виляешь от этого. Хитрый козлик. Сделаю из тебя племенного быка. Твой член отлично подойдёт к щелям моих тёлок. Будешь их наполнять, накачивать, смотреть, как они пухнут от твоего семени. Надеюсь, дашь мне вдоволь здорового приплода на продажу. Твоя жизнь — сперма в дырках, плеть за ошибки и моя воля.
Джакс всхлипнул от облегчения: хотя бы не останется девственником. Остальное ещё не дошло.
— Тебя заклеймят и проколют соски. Вернуть кляп или ты будешь послушным рабом и удержишь крик?
— Я удержу… для вас… Хозяин! — Джакс захлебнулся слюной.
Коди резануло мыслью: Какая выдержка у Джакса. Смотрит на Хозяина снизу вверх, как щенок, тело трясётся, но держит… такой хороший пацан. Хочу научиться терпеть, как он.
Сильные руки подняли Джакса сзади. Но не потащили сразу к наковальне, куда он уже рвался, чтобы доказать преданность и силу перед Хозяином и Коди. Член стоял каменным.
Хозяин ловко раскатал презерватив по стволу Джакса умелым движением:
— Тебе понадобится, текущий ты мой.
Наконец его доволокли до наковальни. ВОТ ОНО. Джакс дрожал. Я наконец стану… Он не докончил мысль. Молот ударил, новый кожаный ошейник защёлкнулся на шее с треском заклёпки. Удар грянул у самой головы, оглушил.
Кузнец выхватил клеймо из огня. Раскалённый металл светился багровым.
Оно прижалось к левой ягодице. Шшш! Вонь горящей плоти ударила в нос, боль взорвалась добела. Джакс взвыл, но стиснул зубы: ради Хозяина, чтобы не стыдиться перед Коди. Тело дёрнулось бешено, но его держали крепко. Мышцы зада свело в агонии.
Роман подбодрил:
— Терпи, Болевой Жеребёнок!
Джакс видел вспышки, мир потемнел, хлынули слёзы. Блядь… больно… ради него…
Клеймо оторвали, холодная вода плеснула на кожу. Джакс взвыл снова, зад пульсировал огнём, семя выстрелило из него фонтаном, без рук, от одной боли.
— К столбу!
Джакса быстро привязали к столбу. Член всё ещё стоял, презерватив теперь тяжёлый, набухший свежей мальчишеской спермой, болтался на нём. Это обожгло Джакса стыдом: все видят, сколько я выстрелил от боли, как грязная шлюха. Усмехнулся ли Коди? Ненавижу себя за эту лужу в резине на стволе. Тело предало меня у всех на глазах.
Роман осторожно стянул презерватив:
— Открой рот. Пора взрослеть, раб. Пей свою сперму, как материнское молоко.
Сперма полилась из резины в счастливый рот мальчишки. Боль и близость Хозяина раскрасили мир в новые цвета. Он ликовал, что так близко к своей цели. Стать настоящим рабом.
Роман кивнул кузнецу:
— Шнур!
Кузнец схватил толстый кожаный шнур. Глаза горели похотью, пальцы дрожали, касаясь яиц мальчишки. Роман отвесил быку пощёчину:
— Сам сделаю, кобель ты похотливый.
Он туго, зверски обмотал шнур у основания мошонки Джакса. Яйца набухли тёмно-багровым, боль прошила насквозь, Джакс застонал, член будто встал ещё твёрже.
— Никаких оргазмов, бык. Держи для Хозяина. Шнур поможет. И запомни. Ты не кричишь.
Джакс кивнул, дыша тяжело, в панике, но плыл в эйфории боли, пота, спалённой кожи.
Проколы сосков: игла сквозь левую ареолу. Хруст, кровь брызнула ярко-алым, побежали ручейки. Потом правый. Джакс застонал громко, отчаянно, на грани слома, но рот держал закрытым. Коди был ошеломлён выдержкой друга: тощее тело дёргается, соски разорваны, кровь течёт по груди, а глаза горят, зад сжат, мошонка багровая и перетянутая. Он держался, как настоящий жеребец, и не визжал.
Роман поставил миску перед медленно успокаивающимся членом:
— Кончи по команде, Текущий Баран. — И сдёрнул шнур.
Джакс тут же начал течь, но боролся изо всех сил, чтобы повиноваться тому голосу. Голосу Хозяина. И удержать семя. Хозяин смотрел прямо в глаза рабу, нашедшему свою преданность.
— Раз… два… три!
И вогнал иглу в сосок. Молния боли. Джакс кончил мгновенно: густые струи ударили в миску, мошонку свело с мокрым хрустом, тело забилось в судороге.
— Хороший мальчик, хороший мальчик, — Хозяин похлопал его по щеке.
Оргазм тянулся, как у течной суки. Но пощёчина вернула Джакса в реальность. Мальчишка мгновенно сосредоточился на Романе. Врождённая полезная черта.
— Теперь лижи. — Он поднял миску.
Племенной бык жадно высунул язык и лакал, отчаянно стараясь не упустить ни капли. Солёный вкус собственной спермы сводил его с ума. Он закончил, дыша тяжело, глядя снизу вверх на своего Господина с полной преданностью. Горло ещё жгло остатком соли.
— Кузнец, кобель ты похотливый. Вылижи мальчишке член дочиста. Пусть сохнет на солнце.
Кузнец набросился. Губы обхватили головку, язык прошёлся по стволу, слюна капала на яйца. Джакс дрожал: Старый боров лижет меня, как телёнка. Все видят. Усмехается Коди? Ненавижу его волосатый рот на моём члене. Я не пидор!..
Вдруг Роман прижал голову кузнеца вниз, загоняя всю длину Джакса в глотку быка:
— Любишь молодые бычьи члены. Подои его глоткой.
Он встретился взглядом с Джаксом, выждал несколько долгих вдохов, потом:
— Кончай!
Снова схватил иглу. Джакс выгнулся от шока, вгоняя себя ещё глубже, и разрядился.
Кузнец дышал тяжело. Может, это был последний молодой член в его жизни. Он не знал, не мог управлять волей Хозяина, и потому сдался последним удовольствиям своего рабского существования.
— Теперь отдыхай.
Коди
Эхо сырых криков Джакса и въевшаяся гарь палёной плоти ещё висели в воздухе, когда Коди выволокли перед Хозяином следующим, и свежее клеймо на щеке Джакса пульсировало напоминанием об огне, что ждал впереди.
Коди стоит, прикованный напротив, ловит каждое слово Хозяина. Добрые серые глаза лучатся нежностью, Коди впитывает их жадно, как губка: Заботится, видит во мне особенного… терпи ради него…
— Армейский Мальчик, ты Мой особенный щенок. Верный солдат. Я не трону эти нежные соски. Не хочу, чтобы тебе было больно. Клеймо и ошейник защитят вас, милые зверьки, от вас же самих. Терпи это ради Меня. Ты Мне нравишься. Красивый прямой ствол, розовая дырка. Не трону без твоего согласия. Ты в безопасности, доверься Хозяину, — сказал Роман.
Коди стонет в кляп, кивает яростно. Грудь заливает теплом, благодарные слёзы жгут. Жалеет меня… особенный… терпи, солдат…
— Твоя задача: набить душу преданностью под завязку. Не разочаруй, щенок.
Коди кивает бешено. Глаза горят, тело обмякает, верёвки провисают.
Секунда тикает. Новый ошейник обхватил шею мёртвой хваткой. Но клеймо пропустили.
Коди смотрит вверх: волосатая грудь кузнеца нависает, набедренная повязка топорщится жёстким стояком, смазка шлёпается на пол, низко висящие огромные яйца тяжело качаются. Скотина пирует на нашей агонии… Роман заходит сзади, ладони под повязку, взвешивает мошонку в горсти, жмёт жестоко: мошонка чвякает кашей, яйца перемалываются в пульпу.
— Всегда хотел твои большие яйца, Кузнец.
— Спасибо, Сэр… эти яйца ваши, Сэр, — простонал Кузнец.
Джакс кипит внутри: Покорная мразь! Расплата настигнет тебя, сука!
Кузнец хватает клеймо. Багровый адский отблеск. Коди буравит взглядом снизу: волосатая грудь, топорщащаяся повязка, капля смазки, низко висящие яйца качаются. Скотина пирует…
Клеймо вминается в щёку. Шшш! Белопламенная агония взрывается, палёная вонь душит, Коди ревёт сквозь рваный кляп, тело бьётся дико, ягодицы каменно сжаты.
— Терпи, Нежный Бычок! — сказал надсмотрщик, держа его железной хваткой.
Мир чернеет, слёзы хлещут реками. Клеймо рвут прочь. Вода обжигает свежее, зад пульсирует адским огнём.
Коди приходит в себя у столба, Роман говорит:
— Откройся Мне весь, щенок. Сними редкие волоски. Тело свяжет тебя ближе ко Мне.
Рабы вокруг застыли каменными изваяниями, жалкая простецкая никчёмность врезана глубоко. Никто никогда не нянчился с их мясом так бережно, каждый битый тягач нутром знает, что заслужил отбраковку в поле — за грязь и плеть, дырки забыты, пока элитный товар блестит, гладкий, заласканный.
Соски остаются нетронутыми. Коди сияет сквозь жжение щеки: Особенный… в безопасности…
— Взбодрись, Щенок-Солдат! Долгий день перемелет тебя!
Коди тащат в душ. Запястья вздёрнуты к потолку, лодыжки разведены по полу широко. Раб мажет слизью. Тощий тридцатилетний раб, кольца в сосках поблёскивают. Подмышки, пах, ложбинку зада обмазали.
— Жрёт волосы насмерть. Спалит до яиц, мальчик.
Слизь въедается в кожу. Огонь вспыхивает мгновенно, зуд грызёт изнутри. День ползёт адом: солнце молотит, зуд набухает чудовищем, ожог змеится к тяжёлым яйцам, дырка дёргается, соски твердеют, ноют. Коди рвётся в верёвках, пот листами, слёзы пылают. Сломай меня… убей меня… ради него…
Раб щупает:
— Всё ещё впитывает.
Мир кружит в полуобмороке. Чернота. Пощёчина воды бьёт в сознание, кляп вгоняется на место.
Солнце садится кроваво-красным. Ледяной шланг смывает слизь, кожа загорается свежим пламенем. Верёвки падают, мускусное масло слизит всё тело:
— Хозяин ждёт завтра.
Коди рушится на ящик, тело орёт симфонией, клеймо молотит пульсом, кожа горит заживо. Сон обрушивается: взгляд Романа жжёт, перетянутая шнуром мошонка Джакса, боль захлёстывает… тепло баюкает. Завтра что, Хозяин? Терпи… твой раб.
Полевой Бык встречает в бараке
Дверь барака скрипнула, как ржавая петля, и двух свежих рабов втолкнули внутрь голыми, ошейники дёрнулись туго, когда они споткнулись на земляной пол. Ни тряпья, ни покрова. Только голая кожа, ещё не тронутая плетью, тела блестят от транспортного пота. Воздух ударил первым. Густой от пота, мочи и металлического привкуса измотанных тел. Ряды полевых рабов жались на тонких циновках или прикованы к стенам, голые или в грязных лохмотьях, тела в шрамах и мускулах от бесконечного труда. Тихий ропот стих, когда прибыло свежее мясо: два молодых бычка, один гладкий и бледный, другой темнее и волосатый, ошейники свежие, натирают.
Полевой Бык высился посреди. Тридцать пять лет, сто килограммов квадратного мяса в шрамах, грязные кобуры натирают толстый член. Длинная плеть свисала с пояса, как обещание. Он хмыкнул, глаза скользнули по прибывшим без эмоций, голос плоский и механический, как молот по наковальне.
— В строй, мусор. Поза «Представься». Ноги шире, руки за голову, члены вперёд. Вы теперь мясо. Человеческая скотина. Собственность. Активы со сроком окупаемости. Поднимайте свою цену или амортизируйтесь в утиль.
Гладкий светловолосый стиснул кулаки, сердце колотилось. Он встал в «Представься», спина прямая, глаза вниз, дырка сжимается на сквозняке. Эти твари… я выдержу. Подчиняйся, выживай. Но ненавижу каждого из этих ублюдков. Тело слишком гладкое. Как у пацана. Стыд жжёт хуже ошейника. Какого хрена член уже наливается? Не от этого… не от их взглядов.
Темноволосый последовал, рёбра торчат остро. Опустился в позу, тяжёлая мошонка качнулась низко. Блядь… голый перед всеми этими сломанными глазами. Стыд как огонь. Но тело хочет… хочет плети, пальца. Ненавижу себя, что уже теку.
Полевой Бык обходил медленно, сапоги глухо били землю.
— Вы живёте в долг. Хозяин тратит на корм, цепи, плети, лекарства. Вы должны за каждый вдох. Отрабатывай ежедневно. Или в утиль. Простая экономика.
Он остановился за спиной гладкого. Широкая ладонь раздвинула ягодицы, пальцы грубо щупали тугое, безволосое кольцо. Светловолосый раб ахнул, дырка сморщилась, стыд залил щёки багровым. Чужие пальцы внутри, все эти глаза смотрят на мою гладкую дырку. Я ниже грязи, скотина, как он сказал. Но если держусь хорошим мясом. Может, стоит оставить. Тошнота скручивает нутро, член шевелится предателем. Почему сейчас?
— Тело — актив Хозяина. Держи чистым, сильным. Поднимай цену. Или падай до нуля.
Бык оттянул яйца гладкого вниз, взвешивая, как фрукты, большой палец катал шары. Кожа мошонки натянулась тонко, смазка выступила бисером. Раб закусил губу до крови, бёдра дрожали. Больно… но он проверяет качество. Я собственность. Низшее существо. Если держусь. Может, чего-то стою.
Дальше. Темноволосый. Бык схватил член у основания, сжал крепко, головка вздулась багровым. Раб заскулил, колени подогнулись, но позу держал. Потом Бык широко раздвинул его половинки, пальцы прошлись по тёмному пушку вокруг дырки. Он фыркнул, голос низкий, одобрительный.
— Глянь на эту волосатую дырку… настоящий мужской зад, не пацанский. Такие любим трахать. Тугие под шерстью, но раскрываются славно, когда сломаешь. Пальцы вошли, грубо крутя в жёстком волосе, дёргая тёмные завитки вокруг кольца. Темноволосый раб застонал низко, дырка сжалась вокруг вторжения, стыд и жар залили нутро. Ему нравится… нравится моя волосатая щель. Говорит, мы для траха. Тело горит, член течёт сильнее. Ненавижу это, но оно хочет ещё. Я низший мусор, но, может, стою больше из-за этой шерсти. Надо поднять цену, показать, что открыт.
Бык вытащил с мокрым звуком, вытер пальцы о бедро раба.
— Хороший актив. Волосатые дольше держатся в поле. Есть за что хвататься, когда покрываешь. Лучше амортизируется за десять лет.
Вокруг них барак зашевелился тихими, сломанными звуками. Битый ветеран у стены издал мягкий, хриплый смешок, едва слышный:
— Гладкий краснеет, как девственный телок… ставлю, потечёт первым.
Другой, прикованный низко, пробормотал под нос:
— Волосатый уже капает. Бык любит мохнатых. Значит, больше ночей в племенном загоне.
Третий раб, лицо наполовину в тени, шепнул соседу:
— Свежак думает, они крутые. Подождите до рассвета. Поползут, как и все мы.
Смех был низкий, придушенный, больше похожий на сипение, чем на радость. Старая привычка насмешки, обращённая внутрь.
Бык отступил, плеть рассекла воздух один раз. Рабы вздрогнули разом.
— Тело держите открытым всегда. Свободные видят вашу ценность. Хозяин видит, что вы зарабатываете для него. Прячешь? Штраф. Уронил цену? В утиль.
Гладкий тяжело сглотнул, дырка пульсировала от щупа. Они смеются… над нами. Но они правы? Мы собственность. Я в долгу за эту «жизнь». Если покажусь открытым, подниму цену. Может, стоит оставить.
Темноволосый дрожал, член наполовину стоял вопреки стыду. Они хмыкают… но Бык сказал, любят трахать волосатых. Значит, на что-то гожусь. Низшее существо, но надо заработать. Смеются, потому что знают. Мы тоже сломаемся.
Бык рявкнул:
— На колени. Оба. На колени, лбом в землю. Повторяйте за мной. Громко, чётко. Или плеть научит вместо меня.
Двое свежих рабов упали на колени, лбы прижались к холодной земле, зады вверх, дырки выставлены воздуху барака. Полевой Бык навис над ними, голос медленный и чёткий.
— Повторяйте: я мясо. Человеческая скотина. Собственность.
Они вторили, голоса срывались:
— Я мясо… человеческая скотина… собственность…
Едва первые слова повисли в воздухе, барак напрягся. Тёмные фигуры по углам зашевелились, спины выпрямились, как натянутые струны, дыхание перехватило разом. Другие рабы, закалённые быки с исполосованными спинами и низко висящими мошонками, замерли на полувдохе. Глаза вспыхнули звериным блеском в тусклом свете, тела инстинктивно подались вперёд. Один седой ветеран, волосатая грудь резко вздымалась, первым пробормотал строку под нос. Губы шевелились беззвучно по краям, потом зашептал низко и истово, как молитву, что приковывала его к жизни. Присоединился другой, молодой жеребец со свежим клеймом на бедре, голос рваным сипом ложился в ритм с эхом свежего мяса, смазка выступила бисером на полустоящем члене, пока слова оправдывали каждую плеть, каждую растяжку, каждую унизительную каплю. Скоро вся комната зашептала волнами. Глотки работали, лбы клонились ниже в рефлексе, зады сжимались, будто мантра выдавливала их изнутри. Эти слова были их якорем, стальным фундаментом, что подпирал их сломанную волю: держал бесконечный труд, оправдывал стыд текущих членов и подмигивающих дырок, доказывал их существование ценным мясом, а не утилем для шахт. Хор нарастал, наглядный и сырой. Тела, скользкие от пота, дрожали, яйца поджимались в общей покорности, голоса сливались в низкий звериный гул, что вибрировал земляной пол.
— Я существую, чтобы поднимать свою цену. Чтобы работать, раскрываться, зарабатывать каждый вдох.
— Я существую… чтобы поднимать свою цену… чтобы работать, раскрываться, зарабатывать каждый вдох…
— Моё тело не моё. Моя дырка не моя. Мой член не мой. Они принадлежат Хозяину.
— Моё тело… не моё… моя дырка не моя… мой член не мой… они принадлежат Хозяину…
— Я в долгу за свою жизнь. Я расплачусь трудом, стыдом, покорностью. Или меня спишут в утиль.
— Я в долгу за свою жизнь… я расплачусь трудом… стыдом… покорностью… или меня спишут в утиль…
Бык кивнул один раз, удовлетворённо.
— Хорошо. Запомните. Каждое утро, каждую ночь. Повторяйте, пока это не станет всем, что вы знаете.
Он развернулся и тяжело вышел, дверь захлопнулась за ним.
Барак снова затих. Двое новых рабов остались на коленях, лбами в землю, тела дрожали, в головах перемалывались только что произнесённые вслух слова. Шёпот из теней угас. Завтрашний труд маячил, и аффирмация уже отдавалась внутри них, как цепи.
Полевой Бык развернулся на каблуке, сапоги скребнули землю в последний раз. Тяжёлая дверь захлопнулась за ним с глухим лязгом, что прокатился по бараку, как последний гвоздь в крышку гроба. Тишина повисла на удар сердца. Потом кучка полевых рабов зашевелилась.
Они двигались медленно, обдуманно, как стая, кружащая вокруг новых щенков. Без спешки, без агрессии. Только тихое, почти ритуальное любопытство. Грубые руки потянулись: ладонь хлопнула гладкого светловолосого по плечу, другая сжала бицепс темноволосого, проверяя мышцу, как скотину на рынке. Пальцы трогали свежие следы ошейника, легко шлёпали по задам, не чтобы сделать больно, а чтобы пощупать.
— Спокойно, братья, — пробормотал один, голос низкий и гравийный. — Расслабьтесь. Тут братство. Такие же рабы. Все в одном ярме.
Другой раб. Старше, грудь в шрамах. Присел перед ними, глаза вровень.
— Хозяина уже видали? Настоящего, не Быка. Бля, гора, а не человек. Власть катится от него сама собой. Рождён владеть. Истинный хозяин. Мы все ему служим. Каждой дыркой, каждой мышцей, каждым вдохом.
Гладкий вздрогнул от прикосновения к рёбрам, тело окаменело. Трогают меня, будто я их… будто я уже один из них. Руки везде. Стыд жжёт сильнее щупа. Ненавижу это. Ненавижу их. Но… они улыбаются? Как братья? Нет. Это неправильно.
Темноволосый напрягся, когда мозолистые пальцы снова скользнули по его волосатой щели, небрежно, почти ласково. Шлёпают по заду, будто это нормально. Будто я дома. Тело всё ещё течёт от пальцев Быка… ненавижу это, но их руки кажутся… знакомыми? Нет. Да нет же. Я не такой, как они. Пока нет.
Молодой полевой раб ухмыльнулся, зубы кривые.
— Жизнь тут простая, братья. Никаких решений. Никаких забот. Нас моют, кормят, держат в силе. Мы просто работаем и служим. Даже трахаться дают раз в неделю. Настоящая милость. Молодым вроде вас дают покрывать старый товар. Их зады? Бля, зверюги. Волосатые, мускулистые, глубокие. Стонут, как суки, под молодым членом. На воле так не трахнешься. Спасибо Хозяину за такой подарок.
Лицо гладкого горело. Говорят о трахе, будто это награда. Будто это нормально. Моя дырка ещё пульсирует от Быка… а они завидуют? Я мясо. Низший. Но… раз в неделю? Нет. Я так быстро не сломаюсь.
Темноволосый сглотнул, член дёрнулся от этих слов помимо воли. Старшие стонут… волосатые зады принимают молодой хер… блядь, тело хочет это представить. Ненавижу себя. Но они говорят спасибо Хозяину? За это?
Другой раб наклонился, обводя пальцем свежее клеймо на бедре гладкого.
— Хорошая метка. Чистые линии. Адски больно в первый раз, да? Но помогает. Напоминает, кто ты, каждую секунду. Моё уже выцвело, но я всё ещё его чую. Это меня вразумило. Я собственность. Не больше. Не меньше.
Он кивнул на грудь темноволосого. Сквозь тёмные соски поблёскивали маленькие стальные кольца.
— А эти? Везунчики. Кольца хорошо смотрятся на молодом мясе. Поднимают цену. Хозяин любит их торчащими и украшенными. Покупатели слюнки пускают. Спасибо ему скажешь потом, когда их потянут на осмотре.
Гладкий зашипел, когда большой палец задел его нетронутые соски. Ещё сырые от транспортных зажимов. Кольца? Завидуют металлу в коже? Боль простреливает грудь от одной мысли. Стыд… смотрят, будто это украшение. Я не показушное животное. Но… говорят, поднимает цену. Блядь.
Темноволосый поморщился, когда кто-то легко щёлкнул по его кольцу. Резкое жало прямо в член. Больно… но они улыбаются. Говорят, везунчик. Тело снова разогревается. Ненавижу это. Ненавижу, как течёт, когда трогают. Но… может, они правы. Может, это делает меня дороже.
Глубокий гонг прокатился по бараку. Три тяжёлых удара.
Воздух мгновенно переменился. Рабы вскинулись.
— Отбой! — рявкнул кто-то тихо. — Три минуты лечь! Шевелись!
Руки схватили новичков. Мягко, но твёрдо.
— Пошли, братья. Покажем вам свободные клетки.
Их повели через тусклые ряды. Тесные железные клетки, едва свернуться, полы из утоптанной земли под тонкой соломой. Один раб бросил им колючие шерстяные одеяла, вонявшие старым потом и мочой.
— Залезай. Спи быстро. Рассвет придёт скоро.
Гладкий заполз внутрь, колени царапались, тело сложилось малым. Дверца клетки лязгнула. В ловушке. Как крысы. Это они зовут братством? Но… никакого выбора. Просто спи. Выживай.
Темноволосый втиснулся рядом в соседнюю клетку, одеяло грубо на волосатой коже. Клетка кажется… безопасной? Нет. Неправильно. Но они помогли нам. Сказали — расслабься. Сказали — братство. Тело ещё гудит от колец, от щупа. Завтра. Работа. Долг. Но… может, это просто. Может.
Свет в бараке угас до ничего. Шёпот умер. Тьма поглотила ряды прикованных тел, только тихое дыхание да редкий звяк ошейника о прут. Завтрашний труд ждал в тишине.
Элитный барак
В элитном бараке. Отдельное крыло, пахнет чистым деревом, потом и слабым мускусом вечернего траха. Три тяжёлых удара гонга прокатились по коридору, как приказ, который никто не оспаривает.
Коди и Джакс слышали их из своих узких ниш. Тела вокруг двигались быстро и привычно. Колени скребут, цепи звякают, солома шуршит, пока мальчишки спешат в клетки. Быстрое, отработанное движение: страх плети мешался со знанием своего места. Кто-то спотыкался, кто-то полз гладко, но спешка была одна. Три минуты улечься или огрести.
Коди свернулся на боку, колени к груди, спина прижата к прутьям. Клетка тесная, железо впивается в кожу, заставляет его сжаться, стать маленьким. Первая ночь здесь. Среди них. Чужаки, что служат одному человеку, убирают его дом, отдают ему дырки, кроют его кобыл по команде. Пространство ограничивало его. Сковывало движение, задавало ритм, держало в узде. Это казалось защитой от себя самого, от хаоса неизвестности впереди. Но всё было незнакомо: полированное дерево под прутьями, слабый звон металла в чужих сосках, тихое отсутствие ругани или открытого сопротивления. Голый среди голых, в ошейнике среди ошейников, но одинокий так, что давило тяжелее любой цепи.
Джакс лежал в соседней нише, тяжёлые конечности сложены неловко, член ещё полутвёрдый у бедра от дневной возни. Впервые в этом бараке. Не земляной пол, не цепи на лодыжках. Тут… иначе. Чище клетки. Мальчишки, что двигаются без вопросов. Прутья замыкали его, ограничивали, давали структуру бесконечному дню. Это казалось защитой от собственных порывов, от страха сделать что-то не так. Но запах, звуки, дыхание со всех сторон. Мальчишки, что уже приняли эту жизнь. Грудь стянуло. Они теперь как я. Как мы. Служат. Отдают всё. Мысль легла холодная и незнакомая.
Никто с ними не заговорил. Никому это было не нужно.
На веранде, обращённой к закату, Роман стоял со стаканом виски в руке. Чёрный мальчишка стоял на коленях рядом. Высокий, гладкий, кольца в сосках ловят гаснущий свет, тяжёлый член покоится на бедре. Роман рассеянно гладил короткий жёсткий волос, пальцы скользили вниз по затылку, мысли уплывали к тому, как эта тёмная кожа заблестит позже от масла и пота, как дырка сожмётся сначала вокруг пальцев, потом вокруг члена. Спокойно. Почти сонно.
Дразнилка на веранде
Далёкий рык мотора разорвал тишину. Знакомый, наглый, низкий басовый гул.
Домашний Старшина в дверях, голая грудь, короткие шорты, связка ключей от ошейников звенит.
— Хозяин Виктор прибыл, Сэр.
Губы Романа изогнулись хитро. Тихая ночь вспыхнула живым.
Колено отодвинуло чёрного мальчишку в сторону. Раб отполз покорно, глаза в пол, нутро скрутило уколом разочарования: траха сегодня не будет, мечта о члене Хозяина разбита, живот свело предательски, но тепло ладони на голове осталось крошкой радости. Гладил — значит, ценит.
Роман на стол стакан, рубашку оправил, к воротам шагнул.
Виктор вылезает из пикапа под бьющий свет фар, пиво в руке, ухмылка распахнулась широко. Глаза цепляют Романа той искрой лёгкого жара, рука хлопает по плечу на долю секунды дольше нужного, большой палец задевает ключицу в безмолвном притязании среди сгущающихся сумерек.