Клеймение щенков
Коди разбудил металлический лязг решётки. Тело ныло, как после марш-броска, грубая доска впивалась в лопатки, холодный пот липнул к коже. Ни слова, ни миски с баландой. Только Смотритель Племенного Дома в кожаных шортах, плеть свёрнута на поясе, глаза совсем пустые. Напротив зашевелился Джакс. Длинное тощее тело сдвинулось под натянутой кожей, лошадиный член висел тяжело и вяло между ног, мошонка подтянулась от сквозняка. Подкрался страх — дрожь перед бурей.
— Подъём, мусор! Помывка!
Коди открыл было рот спросить про еду, потом вспомнил: раб молчит. Хороший мальчик. Я учусь, — подумал он.
Под душевым навесом ждали ещё двое рабов. Грубые, тяжёлые от мышц, плети на поясах. На этот раз мальчишкам не дали мыть друг друга. Чужие руки намыливали их тела жёстко, без жалости: тёрли подмышки, стволы, яйца, ягодицы. Пена скользила по коже с мокрым чмоканьем. Ледяная вода хлестала жгучими струями, смывая грязь. Коди расслабился под этим ритуалом: чужие руки взяли всё на себя, решать нечего, стыдиться перед Джаксом незачем. Просто стой и дай вымыть себя, как моют скотину. Джакс чувствовал то же облегчение. Мошонка ослабла, бёдра перестали дрожать: процедура одна на всех, товарищ рядом проходит ровно то же, ни лишних глаз, ни выбора, только холодная вода и пена смывают вчерашний позор.
— На четвереньки!
Тела покорно упали на колени, дырки задраны высоко. Коди кольнуло странное удивление: вот они, бок о бок на четвереньках, плечом к плечу, и это похоже на братство. Общая судьба связывает их, как в окопе, дырки выставлены напоказ, но вместе, без стыда, одно лишь единство рабов перед ритуалом. Только это была иллюзия — та самая, за которую цепляется каждый молодой бычок. Рабский мир всегда ломает такую близость чужой волей.
Шланги вошли зверски. Без предупреждения, без смазки. Холодная вода ударила Коди внутрь: жёсткое, распирающее давление наполнило живот, обожгло стенки точь-в-точь как в первый раз на рынке, только теперь без паники. Тело выучилось, мышцы расслабились и впустили струю внутрь. И всё же… Джакс был нежнее. Мне уже понравился его палец. Насколько приятнее, когда меня мыл он… он хороший пацан, мой пацан, надо держаться за него.
— Глубже! Чтобы дырка блестела для Хозяина!
Грязная вода стекала по ногам мутными струйками. Щёки Коди вспыхнули багровым до самых корней волос, жар прокатывался по лицу волнами. Блядь… я уже принимаю шланг, как опытная шлюха.
Промывка кончилась. Тела блестели, дырки пульсировали — пустые, раскрытые. Смотритель Племенного Дома критически осмотрел их со всех сторон.
— Руки за спину. Связать!
В рот каждому мальчишке влили сладкую, густую жидкость: глотай, щенки, это вас расслабит.
— Кляпы!
У столбов
Мальчишки сжимались от страха и неизвестности. Руки связаны, кляпы во рту. Их повели к кузне. Тревога росла: голод скручивал кишки, неизвестность жгла. Кузня дымила, вонь палёного мяса густо висела в воздухе. Их и двух других рабов, что тренировались вместе с ними, привязали к столбам лицом к лицу, чтобы каждый видел ужас другого. Посреди стоял пустой помост с кушеткой и небольшим столиком. Сердца колотились: такая роскошь могла принадлежать только свободному человеку. Сейчас они увидят Хозяина. Верёвки впивались в запястья, ноги растянули цепями, зады отставлены назад. Ожидание тянулось. Солнце поднималось выше, последние капли утренней клизмы стекали из дырок, мошонки наливались жаром в душном воздухе, члены болтались тяжёлые, бесполезные.
Коди смотрел в глаза Джаксу сквозь кляп. Щенячьи, дикие, яростные. Что будет? Он видит мою стойку, дырку напоказ, голодную, текущую… хочу его успокоить, сжать плечо, шепнуть «держись, брат», но верёвки держат, кляп душит.
Джакс: зрачки распахнуты от жара, расцветающего в груди. Коди напротив меня. Сильный, держит стойку, видит мою худобу, торчащие рёбра, лошадиный член висит жалко. Почему бёдра так трясутся перед ним, голод скручивает, тело течёт потом. Подумает «слабак, не жеребец»? Ненавижу себя за это хилое тело рядом с солдатом.
Двое других рабов. Молодые бычки, крепкие, но грубые, простые работяги. Один волосатый, грудь и пах в жёсткой щетине, другой гладкий, со старыми шрамами от драк. Их привязали рядом. Джакс и Коди сразу поняли: эти двое — товар второго сорта, дешёвый полевой мусор, а вот их собственные тела привлекательнее, лица красивее, члены крупнее. Мы — элита, в поле нас не спишут.
Появился Хозяин. Серые глаза прошили их насквозь. Шёл спокойно, почти не замечая рабов.
Мальчишек подводили к нему по одному, ставили на колени. Первый. Никчёмный грошовый щенок, тощий, спина исчерчена старыми шрамами. Роман лениво потеребил его соски:
— Ничего интересного. Обычный грошовый щенок. Кольца в титьки и в поле. Пусть нарастит мяса, таская грузы. Покажите мне его через год. Тогда и решим судьбу.
Раб тихо заскулил, тело сжалось в комок, глаза тускнели от осознания собственной никчёмности. Гроши, поле, забвение.
Ему быстро надели новый ошейник. Заклёпка щёлкнула под ударом молота. Клеймо вспыхнуло багровым. Шшш! Плоть громко зашипела, как жир на раскалённой сковороде, резкий треск — кожа вздулась и лопнула, едкая вонь обугленного мяса смешалась с горячим железом и кислым потом, ударила в ноздри, дымок завился со спалённой щеки. Раб закричал сквозь кляп, тело бешено дёрнулось, верёвки заскрипели от натуги, свежий ожог пульсировал с каждым ударом сердца, как глубоко вбитая кочерга. Его оттащили обратно к столбу, проткнули соски иглами. Брызнула кровь, вой прорвался сквозь кляп, тело билось в цепях. Второй дешёвый мальчишка прошёл то же: ошейник, клеймо, проколы сосков. Стоны слились в хор, кровь капала в пыль. Все они — товар второго сорта, в поле.
Потом выволокли Джакса, поставили на колени. Неуклюже, со связанными руками.
— Снимите кляп.
— Ну что ж, Болевой Жеребёнок. Решим твою судьбу.
Стек хлестнул по яйцам. Резкий, мокрый чвяк — мошонка сплющилась, яйца смялись друг о друга. Джакс взвыл, но член начал подниматься.
— Хорошо. Всё такой же. — Роман погладил его по щеке. — Открой мне душу, бычок, так же, как открываешь дырку. Помнишь рынок? Я научил тебя раскрывать дырку. Теперь сделай то же с душой. Ты справишься. А нет — плеть всегда под рукой.
Мурашки пробежали по спине Джакса. Он боялся боли, но тело уже отзывалось.
Хозяин зашёл за спину, обхватил рукой горло, почти прижался щекой к щеке:
— Это просто, щенок. Твоя дырка — твоя душа. Открой обе.
Джакс тонул в силе этого мужика, голос падал сверху, будто с небес, тёплое дыхание на щеке. Он хотел прижаться ближе и остаться так навсегда.
Пальцы Хозяина раздвинули тощие половинки. Два грубо вошли, растягивая тугое кольцо с мокрым звуком. Джакс взвыл, стенки свело судорогой, внутри взорвался жар. На этот раз член не опал. Дурман уже действовал.
— Скажи мне свой самый потаённый страх, дырка. Чего ты хочешь от рабской жизни?
Джакс задыхался. Пальцы вкручивались в простату, боль сладкая, член дёрнулся вверх. Этому человеку невозможно было лгать. Он прямо сейчас держал в руках и тело, и душу.
— Хочу… чтобы меня сломали быстро… чтобы не мучиться… Хозяин!
Надежда ломает быка, — подумал Роман.
Щёки полыхнули алым, слёзы обожгли глаза. Хозяин резко отпустил его. Обошёл и сел перед ним.
— Это чушь для молодых бычков. Рабы рождены страдать за хозяев. Ты будешь страдать всегда. Сломанный или нет. По твоему характеру вижу: ломаться ты будешь долго и мучительно. Не жди лёгкой судьбы, мальчик. Не уйдёшь ни от боли, ни от унижения. Но твой Хозяин поведёт тебя по этой дороге. Ты не останешься один, не будешь брошен.
Член Джакса стоял колом. Смазка блестела на головке. Роман усмехнулся:
— О, вижу, хвостом виляешь от этого. Хитрый козлик. Сделаю из тебя племенного быка. Твой хуй отлично подойдёт к щелям моих тёлок. Будешь крыть их, накачивать, смотреть, как они пухнут от твоего семени. Надеюсь, дашь мне вдоволь здорового приплода на продажу. Твоя жизнь — сперма в дырках, плеть за ошибки и моя воля.
Джакс всхлипнул от облегчения: хотя бы не останется девственником. Остальное ещё не дошло.
— Тебя заклеймят и проколют соски. Вернуть кляп или ты будешь послушным рабом и удержишь крик?
— Я удержу… для вас… Хозяин! — Джакс захлебнулся слюной.
Коди резануло мыслью: Какая выдержка у Джакса. Смотрит на Хозяина снизу вверх, как щенок, тело трясётся, но держит… такой хороший пацан. Хочу научиться терпеть, как он.
Сильные руки подняли Джакса сзади. Но не потащили сразу к наковальне, куда он уже рвался, чтобы доказать преданность и силу перед Хозяином и Коди. Член стоял колом.
Хозяин ловко раскатал презерватив по стволу Джакса:
— Тебе понадобится, текущий ты мой.
Наконец его доволокли до наковальни. ВОТ ОНО. Джакс дрожал. Я наконец стану… Он не докончил мысль. Молот ударил, новый кожаный ошейник защёлкнулся на шее с треском заклёпки. Удар грянул у самой головы, оглушил.
Кузнец выхватил клеймо из огня. Раскалённый металл светился багровым.
Оно прижалось к левой ягодице. Шшш! Вонь горящей плоти ударила в нос, боль полыхнула добела. Джакс взвыл, но стиснул зубы: ради Хозяина, чтобы не стыдиться перед Коди. Тело бешено дёрнулось, но его держали крепко. Мышцы зада свело судорогой.
Роман подбодрил:
— Терпи, Болевой Жеребёнок!
Джакс видел вспышки, мир потемнел, хлынули слёзы. Блядь… больно… ради него…
Клеймо оторвали, холодная вода плеснула на кожу. Джакс взвыл снова, зад пульсировал огнём, сперма выстрелила из него фонтаном, без рук, от одной боли.
— К столбу!
Джакса быстро привязали к столбу. Член всё ещё стоял, и на нём болтался презерватив — теперь тяжёлый, набухший свежей мальчишеской спермой. Джакса обожгло стыдом: все видят, сколько я выстрелил от боли, как грязная шлюха. Усмехнулся ли Коди? Ненавижу себя за эту лужу спермы в резине. Тело предало меня у всех на глазах.
Роман осторожно стянул презерватив:
— Открой рот. Пора взрослеть, раб. Пей свою сперму, как материнское молоко.
Сперма полилась из резины в рот счастливого мальчишки. Боль и близость Хозяина раскрасили мир в новые цвета. Он ликовал, что так близко к своей цели. Стать настоящим рабом.
Роман кивнул кузнецу:
— Шнур!
Кузнец схватил толстый кожаный шнур. Глаза горели похотью, пальцы дрожали, касаясь яиц мальчишки. Роман отвесил быку пощёчину:
— Сам сделаю, кобель ты похотливый.
Он туго, зверски обмотал шнур у основания мошонки Джакса. Яйца набухли тёмно-багровым, боль прошила насквозь, Джакс застонал, член будто встал ещё твёрже.
— Никаких оргазмов, бык. Держи для Хозяина. Шнур поможет. И запомни. Ты не кричишь.
Джакс кивнул, дыша тяжело, в панике, но плыл в эйфории боли, пота, спалённой кожи.
Проколы сосков: игла сквозь левую ареолу. Хруст, кровь брызнула ярко-алым, побежали ручейки. Потом правый. Джакс застонал громко, отчаянно, на грани слома, но рот держал закрытым. Коди ошеломила выдержка друга: тощее тело дёргается, соски разорваны, кровь течёт по груди, а глаза горят, зад сжат, мошонка багровая и перетянутая. Он держался, как настоящий жеребец, и не визжал.
Роман поставил миску перед медленно опадающим членом:
— Кончишь по команде, Текущий Баран. — И сдёрнул шнур.
Джакс тут же начал течь, но боролся изо всех сил, чтобы повиноваться тому голосу. Голосу Хозяина. И удержать семя. Хозяин смотрел прямо в глаза рабу, обретающему свою преданность.
— Раз… два… три!
И вогнал иглу в сосок. Молния боли. Джакс кончил мгновенно: густые струи ударили в миску, мошонку свело с мокрым хрустом, тело забилось в судороге.
— Хороший мальчик, хороший мальчик, — Хозяин похлопал его по щеке.
Оргазм тянулся, как у течной суки. Но пощёчина вернула Джакса в реальность. Мальчишка мгновенно сосредоточился на Романе. Врождённая полезная черта.
— Теперь лижи. — Он поднял миску.
Племенной бык жадно высунул язык и лакал, отчаянно стараясь не упустить ни капли. Солёный вкус собственной спермы сводил его с ума. Он закончил, дыша тяжело, глядя снизу вверх на своего Господина с полной преданностью. Горло ещё жгло остатком соли.
— Кузнец, кобель ты похотливый. Вылижи мальчишке член дочиста. Пусть сохнет на солнце.
Кузнец набросился. Губы обхватили головку, язык прошёлся по стволу, слюна стекала на яйца. Джакс дрожал: Старый боров лижет меня, как телёнка. Все видят. Усмехается Коди? Ненавижу его волосатый рот на моём члене. Я не пидор!..
Вдруг Роман прижал голову кузнеца вниз, загоняя всю длину Джакса в глотку быка:
— Любишь молодые бычьи члены. Подои его глоткой.
Он встретился взглядом с Джаксом, выждал несколько долгих вдохов, потом:
— Кончай!
Снова схватил иглу. Джакс выгнулся от шока, вгоняя себя ещё глубже, и разрядился.
Кузнец дышал тяжело. Может, это был последний молодой член в его жизни. Он не знал и не мог распоряжаться волей Хозяина, а потому отдался последним удовольствиям своего рабского существования.
— Теперь отдыхай.
Коди
Эхо надсадных криков Джакса и въевшаяся гарь палёной плоти ещё висели в воздухе, когда Коди выволокли к Хозяину следующим, и свежее клеймо на щеке Джакса пульсировало, напоминая об огне, что ждал впереди.
Коди стоит, прикованный напротив, ловит каждое слово Хозяина. Добрые серые глаза лучатся нежностью, Коди впитывает их жадно, как губка: Заботится, видит во мне особенного… терпи ради него…
— Армейский Мальчик, ты Мой особенный щенок. Верный солдат. Я не трону эти нежные соски. Не хочу, чтобы тебе было больно. Клеймо и ошейник защитят вас, милые зверьки, от вас же самих. Терпи это ради Меня. Ты Мне нравишься. Красивый прямой ствол, розовая дырка. Не трону без твоего согласия. Ты в безопасности, доверься Хозяину, — сказал Роман.
Коди стонет в кляп, кивает яростно. Грудь заливает теплом, благодарные слёзы жгут. Жалеет меня… особенный… терпи, солдат…
— Твоя задача: набить душу преданностью под завязку. Не разочаруй, щенок.
Коди кивает бешено. Глаза горят, тело обмякает, верёвки провисают.
Секунда тикает. Новый ошейник обхватывает шею мёртвой хваткой. Но клеймо медлит.
Коди смотрит вверх: волосатая грудь кузнеца нависает, набедренная повязка топорщится жёстким стояком, смазка капает на пол, огромные, низко висящие яйца тяжело качаются. Скотина пирует на нашей муке… Роман заходит сзади, ладони под повязку, взвешивает мошонку в горсти, жмёт жестоко: мошонка чвякает кашей, яйца перемалываются в месиво под пальцами.
— Всегда хотел твои большие яйца, Кузнец.
— Спасибо, Сэр… эти яйца ваши, Сэр, — простонал Кузнец.
Джакс кипит внутри: Покорная мразь! Расплата настигнет тебя, сука!
Кузнец хватает клеймо. Багровый адский отблеск. Коди буравит взглядом снизу: волосатая грудь, топорщащаяся повязка, капля смазки, низко висящие яйца качаются. Скотина пирует…
Клеймо вминается в щёку. Шшш! Белопламенная агония взрывается, палёная вонь душит, рёв Коди рвётся сквозь кляп, тело бьётся дико, ягодицы каменно сжаты.
— Терпи, Нежный Бычок! — сказал надсмотрщик, держа его железной хваткой.
Мир чернеет, слёзы хлещут реками. Клеймо рвут прочь. Вода жалит свежий ожог, зад пульсирует адским огнём.
Коди приходит в себя у столба, Роман говорит:
— Откройся Мне весь, щенок. Редкие волоски — долой. Голое тело привяжет тебя ко Мне крепче.
Рабы вокруг застыли каменными изваяниями, жалкая простецкая никчёмность врезана глубоко. Никто никогда не нянчился с их мясом так бережно; каждый битый ломовик нутром знает, что заслужил слом в поле — грязь и плеть, дырки забыты, пока элитный товар блестит, гладкий, заласканный.
Соски остаются нетронутыми. Коди сияет сквозь жжение щеки: Особенный… в безопасности…
— Взбодрись, Щенок-Солдат! Долгий день перемелет тебя!
Коди тащат в душ. Запястья вздёрнуты к потолку, лодыжки разведены по полу широко. Раб мажет едкой жижей. Тощий тридцатилетний раб, кольца в сосках поблёскивают. Подмышки, пах, ложбинку зада обмазали.
— Жрёт волосы насмерть. Спалит до яиц, мальчик.
Жижа въедается в кожу. Огонь вспыхивает мгновенно, зуд грызёт изнутри. День ползёт адом: солнце молотит, зуд набухает чудовищем, ожог змеится к тяжёлым яйцам, дырка дёргается, соски твердеют, ноют. Коди рвётся в верёвках, пот льёт ручьями, слёзы пылают. Сломай меня… убей меня… ради него…
Раб щупает:
— Всё ещё жрёт.
Мир кружит в полуобмороке. Чернота. Пощёчина воды бьёт в сознание, кляп вгоняют на место.
Солнце садится кроваво-красным. Ледяной шланг смывает жижу, кожа загорается свежим пламенем. Верёвки падают, тело с ног до головы натирают мускусным маслом:
— Хозяин ждёт завтра.
Коди рушится на ящик, тело орёт на все голоса, клеймо молотит пульсом, кожа горит заживо. Наваливается сон: взгляд Романа жжёт, перетянутая шнуром мошонка Джакса, боль захлёстывает… тепло баюкает. Что завтра, Хозяин? Терпи… твой раб.
Полевой Бык встречает в бараке
Дверь барака скрипнула ржавой петлёй, и двух свежих рабов втолкнули внутрь голыми; ошейники туго дёрнулись, когда они, спотыкаясь, вывалились на утоптанный земляной пол. Ни тряпья, ни покрова. Только голая кожа, ещё не тронутая плетью, тела блестят от дорожного пота. Первым ударил воздух — густой от пота, мочи и металлического привкуса измотанных тел. Ряды полевых рабов жались на тонких циновках или сидели на цепи у стен, голые или в грязных лохмотьях, тела в шрамах и мускулах от бесконечного труда. Тихий ропот стих, когда прибыло свежее мясо: два молодых бычка, один гладкий и бледный, другой темнее и волосатый, ошейники свежие, ещё натирают.
Полевой Бык высился посреди. Тридцать пять лет, сто с лишним килограммов квадратной, исполосованной шрамами мышцы, грязная сбруя натирает толстый член до красноты. Длинная плеть свисала с пояса, как обещание. Он хмыкнул, глаза без всякого выражения скользнули по прибывшим, голос плоский и механический, как молот по наковальне.
— В строй, мусор. Поза «Представься». Ноги шире, руки за голову, члены вперёд. Вы теперь мясо. Человеческая скотина. Собственность. Активы со сроком окупаемости. Поднимайте свою цену или амортизируйтесь в утиль.
Гладкий светловолосый стиснул кулаки, сердце колотилось. Встал в «Представься», спина прямая, глаза вниз, дырка сжимается на сквозняке. Эти твари… я выдержу. Подчиняйся, выживай. Но ненавижу каждого из этих ублюдков. Тело слишком гладкое. Как у пацана. Стыд жжёт хуже ошейника. Какого хрена член уже наливается? Не от этого… не от их взглядов.
Темноволосый последовал, рёбра торчат остро. Опустился в позу, тяжёлая мошонка качнулась низко. Блядь… голый перед всеми этими сломанными глазами. Стыд как огонь. Но тело хочет… хочет плети, щупа. Ненавижу себя, что уже теку.
Полевой Бык обходил медленно, сапоги глухо били землю.
— Вы живёте в долг. Хозяин тратит на корм, цепи, плети, лекарства. Вы должны за каждый вдох. Отрабатывайте ежедневно. Или в утиль. Простая экономика.
Он остановился за спиной гладкого. Широкая ладонь шлепком раздвинула ягодицы, пальцы грубо щупали тугое, безволосое кольцо. Светловолосый раб ахнул, дырка сжалась, стыд залил щёки багровым. Чужие пальцы внутри, все эти глаза смотрят на мою гладкую дырку. Я ниже грязи, скотина, как он сказал. Но если удержусь, как хорошее мясо… может, оставят. Тошнота скручивает нутро, член предательски шевелится. Почему сейчас?
— Тело — актив Хозяина. Держи чистым, сильным. Поднимай цену. Или падай до нуля.
Бык оттянул яйца гладкого вниз, взвешивая, как фрукты, большой палец катал шары. Кожа мошонки натянулась тонко, смазка выступила бисером. Раб закусил губу до крови, бёдра дрожали. Больно… но он проверяет качество. Я собственность. Низшее существо. Если выдержу… Может, чего-то стою.
Дальше. Темноволосый. Бык схватил член у основания, сжал крепко, головка вздулась багровым. Раб заскулил, колени подогнулись, но позу держал. Потом Бык широко раздвинул его половинки, пальцы прошлись по тёмному пушку вокруг дырки. Он фыркнул, голос низкий, одобрительный.
— Глянь на эту волосатую дырку… настоящий мужской зад, не пацанский. Такие любим ебать. Тугие под шерстью, но раскрываются славно, когда сломаешь. Пальцы вошли сквозь жёсткий волос, грубо провернулись внутри, дёргая тёмные завитки вокруг кольца. Темноволосый раб застонал низко, дырка сжалась вокруг них, стыд и жар залили нутро. Ему нравится… нравится моя волосатая щель. Говорит, мы для траха. Тело горит, член течёт сильнее. Ненавижу это, но оно хочет ещё. Я низший мусор, но, может, из-за этой шерсти стою дороже. Надо поднять цену, показать, что открыт.
Бык вытащил с мокрым звуком, вытер пальцы о бедро раба.
— Хороший актив. Волосатые дольше держатся в поле. Есть за что хвататься, когда покрываешь. Лучше амортизируется за десять лет.
Вокруг них барак зашевелился тихими, сломанными звуками. Битый ветеран у стены издал мягкий, хриплый смешок, едва слышный:
— Гладкий краснеет, как девственный телок… ставлю, потечёт первым.
Другой, прикованный низко, пробормотал под нос:
— Волосатый уже капает. Бык любит мохнатых. Значит, больше ночей в племенном загоне.
Третий раб, лицо наполовину в тени, шепнул соседу:
— Свежак думает, они крутые. Подожди до рассвета. Поползут, как и все мы.
Смех был низкий, придушенный, больше похожий на сипение, чем на радость. Старая привычка насмешки, обращённая внутрь.
Бык отступил, плеть рассекла воздух один раз. Рабы вздрогнули разом.
— Тело держите открытым всегда. Свободные видят вашу ценность. Хозяин видит, что вы зарабатываете для него. Прячешь? Штраф. Уронил цену? В утиль.
Гладкий тяжело сглотнул, дырка пульсировала после щупа. Они смеются… над нами. Но они правы? Мы собственность. Я в долгу за эту «жизнь». Покажусь открытым — подниму цену. Может, оставят.
Темноволосый дрожал, член наполовину стоял вопреки стыду. Они хмыкают… но Бык сказал, любят трахать волосатых. Значит, на что-то гожусь. Низшее существо, но надо заработать. Смеются, потому что знают. Мы тоже сломаемся.
Бык рявкнул:
— На колени. Оба. На колени, лбом в землю. Повторяйте за мной. Громко, чётко. Или плеть научит вместо меня.
Двое свежих рабов упали на колени, лбы прижались к холодной земле, зады вверх, дырки выставлены воздуху барака. Полевой Бык навис над ними, голос медленный, размеренный.
— Повторяйте: я мясо. Человеческая скотина. Собственность.
Они вторили, голоса срывались:
— Я мясо… человеческая скотина… собственность…
Едва первые слова повисли в воздухе, барак напрягся. Тёмные фигуры по углам зашевелились, спины выпрямились натянутыми струнами, дыхание перехватило разом. Другие рабы, закалённые быки с исполосованными спинами и низко висящими мошонками, замерли на полувдохе. Глаза вспыхнули звериным блеском в тусклом свете, тела инстинктивно подались вперёд. Один седой ветеран — волосатая грудь резко вздымалась — первым пробормотал строку под нос. Губы беззвучно шевелились по краям, потом он зашептал низко и истово, как молитву, что приковывала его к жизни. Подхватил другой, молодой жеребец со свежим клеймом на бедре, голос рваным сипом ложился в ритм с эхом свежего мяса, смазка выступила бисером на полустоящем члене, пока слова оправдывали каждую плеть, каждую растяжку, каждую унизительную каплю. Скоро шёпот волнами пошёл по всей комнате. Глотки работали, лбы сами собой клонились ниже, зады сжимались, будто мантра стискивала их изнутри. Эти слова были их якорем, стальным фундаментом, что подпирал сломанную волю: держал бесконечный труд, оправдывал стыд текущих членов и дёргающихся дырок, доказывал, что они — ценное мясо, а не утиль для шахт. Хор нарастал — грубый, неприкрытый. Тела, скользкие от пота, дрожали, яйца поджимались в общей покорности, голоса сливались в низкий звериный гул, и от него вибрировал земляной пол.
— Я существую, чтобы поднимать свою цену. Чтобы работать, раскрываться, зарабатывать каждый вдох.
— Я существую… чтобы поднимать свою цену… чтобы работать, раскрываться, зарабатывать каждый вдох…
— Моё тело не моё. Моя дырка не моя. Мой член не мой. Они принадлежат Хозяину.
— Моё тело… не моё… моя дырка не моя… мой член не мой… они принадлежат Хозяину…
— Я в долгу за свою жизнь. Я расплачусь трудом, стыдом, покорностью. Или меня спишут в утиль.
— Я в долгу за свою жизнь… я расплачусь трудом… стыдом… покорностью… или меня спишут в утиль…
Бык кивнул один раз, удовлетворённо.
— Хорошо. Запомните. Каждое утро, каждую ночь. Повторяйте, пока это не станет всем, что вы знаете.
Он развернулся и тяжело вышел, дверь захлопнулась за ним.
Барак снова затих. Двое новых рабов остались на коленях, лбами в землю, тела дрожали, в головах перемалывались только что произнесённые вслух слова. Шёпот из теней угас. Завтрашний труд маячил впереди, и заученные слова уже отдавались внутри, как цепи.
Полевой Бык развернулся на каблуке, сапоги в последний раз скребнули землю. Тяжёлая дверь захлопнулась за ним с глухим лязгом, и тот прокатился по бараку, как последний гвоздь в крышку гроба. Тишина повисла на один удар сердца. Потом кучка полевых рабов зашевелилась.
Они двигались медленно, с расстановкой, как стая, что кружит вокруг новых щенков. Без спешки, без злобы. Только тихое, почти ритуальное любопытство. Потянулись грубые руки: ладонь хлопнула гладкого светловолосого по плечу, другая сжала бицепс темноволосого, проверяя мышцу, как у скотины на рынке. Пальцы трогали свежие следы от ошейника, легко шлёпали по задам — не чтобы сделать больно, а чтобы пощупать.
— Спокойно, братья, — пробормотал один, голос низкий, с хрипотцой. — Расслабьтесь. Тут братство. Такие же рабы. Все в одном ярме.
Другой раб. Старше, грудь в шрамах. Присел перед ними, глаза вровень.
— Хозяина уже видали? Настоящего, не Быка. Бля, гора, а не человек. Власть от него так и прёт, сама собой. Рождён владеть. Истинный хозяин. Мы все ему служим. Каждой дыркой, каждой мышцей, каждым вдохом.
Гладкий вздрогнул от прикосновения к рёбрам, тело окаменело. Трогают меня, будто я их… будто я уже один из них. Руки везде. Стыд жжёт хуже щупа. Ненавижу это. Ненавижу их. Но… они улыбаются? Как братья? Нет. Это неправильно.
Темноволосый напрягся, когда мозолистые пальцы снова скользнули по его волосатой щели, небрежно, почти ласково. Шлёпают по заду, будто это нормально. Будто я дома. Тело всё ещё течёт после пальцев Быка… ненавижу это, но их руки кажутся… знакомыми? Нет. Блядь, нет. Я не такой, как они. Пока нет.
Молодой полевой раб ухмыльнулся, зубы кривые.
— Жизнь тут простая, братья. Никаких решений. Никаких забот. Нас моют, кормят, держат крепкими. Мы просто работаем и служим. Даже трахаться дают раз в неделю. Настоящая милость. Молодым вроде вас дают крыть старый товар. Их зады? Бля, зверюги. Волосатые, мускулистые, глубокие. Стонут, как суки, под молодым хуем. На воле так не выебешь. Скажи Хозяину спасибо за такой подарок.
Лицо гладкого горело. Говорят о трахе, будто это награда. Будто это нормально. Моя дырка ещё пульсирует после Быка… а они завидуют? Я мясо. Низший. Но… раз в неделю? Нет. Я так быстро не сломаюсь.
Темноволосый сглотнул, член помимо воли дёрнулся от этих слов. Старшие стонут… волосатые зады принимают молодой хер… блядь, тело так и тянет это представить. Ненавижу себя. Но они благодарят Хозяина? За это?
Другой раб наклонился, обводя пальцем свежее клеймо на бедре гладкого.
— Хорошая метка. Чистые линии. Адски больно в первый раз, да? Но помогает. Напоминает, кто ты, каждую секунду. Моё уже выцвело, но я всё ещё его чую. Это меня вразумило. Я собственность. Не больше. Не меньше.
Он кивнул на грудь темноволосого. Сквозь тёмные соски поблёскивали маленькие стальные кольца.
— А эти? Везунчики. Кольца хорошо смотрятся на молодом мясе. Поднимают цену. Хозяин любит, когда соски торчат и украшены. Покупатели слюнки пускают. Спасибо ему скажешь потом, когда их потянут на осмотре.
Гладкий зашипел, когда большой палец задел его нетронутые соски. Ещё саднят после дорожных зажимов. Кольца? Завидуют металлу в коже? Боль простреливает грудь от одной мысли. Стыд… смотрят, будто это украшение. Я не выставочное животное. Но… говорят, поднимает цену. Блядь.
Темноволосый поморщился, когда кто-то легко щёлкнул по его кольцу. Острый укол отдал прямо в член. Больно… но они улыбаются. Говорят, везунчик. Тело снова разогревается. Ненавижу это. Ненавижу, как течёт от чужих рук. Но… может, они правы. Может, я и впрямь от этого дороже.
Глубокий гонг прокатился по бараку. Три тяжёлых удара.
Воздух мгновенно переменился. Рабы вскинулись.
— Отбой! — рявкнул кто-то вполголоса. — Три минуты лечь! Шевелись!
Руки схватили новичков. Мягко, но твёрдо.
— Пошли, братья. Покажем вам свободные клетки.
Их повели через тусклые ряды. Тесные железные клетки, где едва свернёшься, полы из утоптанной земли под тонкой соломой. Один раб бросил им колючие шерстяные одеяла, вонявшие старым потом и мочой.
— Залезай. Спи быстро. Рассвет придёт скоро.
Гладкий заполз внутрь, колени царапались, тело свернулось в комок. Дверца клетки лязгнула. В ловушке. Как крысы. И это они зовут братством? Но… выбора никакого. Просто спи. Выживай.
Темноволосый втиснулся в соседнюю клетку, одеяло колко легло на волосатую кожу. Клетка кажется… безопасной? Нет. Неправильно. Но они помогли нам. Сказали — расслабься. Сказали — братство. Тело ещё гудит от колец, от щупа. Завтра. Работа. Долг. Но… может, всё и правда просто. Может.
Свет в бараке угас до ничего. Шёпот умер. Тьма поглотила ряды прикованных тел, только тихое дыхание да редкий звяк ошейника о прут. Завтрашний труд ждал в тишине.
Элитный корпус
В элитном корпусе. Отдельное крыло, пахнет чистым деревом, потом и слабым мускусом вечернего траха. Три тяжёлых удара гонга прокатились по коридору, как приказ, который никто не оспаривает.
Коди и Джакс слышали их из своих узких ниш. Тела вокруг двигались быстро и привычно. Колени скребут, цепи звякают, солома шуршит — мальчишки спешат по клеткам. Быстрое, отработанное движение: страх плети мешался со знанием своего места. Кто-то спотыкался, кто-то полз ловко, но спешка была одна на всех. Три минуты улечься — или огрести.
Коди свернулся на боку, колени к груди, спина прижата к прутьям. Клетка тесная, железо впивается в кожу, гонит его сжаться, стать маленьким. Первая ночь здесь. Среди них. Чужаки, что служат одному человеку, убирают его дом, отдают ему дырки, кроют его кобыл по команде. Теснота сковывала его, сжимала движения, задавала ритм, держала в узде. Это было как защита от себя самого, от хаоса неизвестности впереди. Но всё чужое: полированное дерево под прутьями, слабый звон металла в чужих сосках, тишина без ругани и открытого сопротивления. Голый среди голых, в ошейнике среди ошейников, а одинокий так, что давило тяжелее любой цепи.
Джакс лежал в соседней нише, тяжёлые руки и ноги сложены неловко, член ещё полутвёрдый у бедра после дневной возни. Впервые в этом корпусе. Не земляной пол, не цепи на лодыжках. Тут… иначе. Чище клетки. Мальчишки двигаются без вопросов. Прутья замыкали его, держали в границах, давали бесконечному дню хоть какой-то порядок. Это было как защита от собственных порывов, от страха сделать что-то не так. Но запах, звуки, дыхание со всех сторон. Мальчишки, что уже приняли эту жизнь. Грудь стянуло. Они теперь как я. Как мы. Служат. Отдают всё. Мысль легла холодная и чужая.
Никто с ними не заговорил. Никому это было не нужно.
На веранде, обращённой к закату, Роман стоял со стаканом виски в руке. Рядом на коленях стоял черномазый мальчишка. Высокий, гладкий, кольца в сосках ловят гаснущий свет, тяжёлый член покоится на бедре. Роман рассеянно гладил короткий жёсткий волос, пальцы скользили по затылку, а мысли уплывали к тому, как эта тёмная кожа заблестит позже от масла и пота, как дырка сожмётся сначала вокруг пальцев, потом вокруг члена. Спокойно. Почти сонно.
Дразнящий вечер на веранде
Далёкий рык мотора разорвал тишину. Знакомый, наглый, низкий басовый гул.
Домашний Альфа в дверях, голая грудь, короткие шорты, связка ключей от ошейников звенит.
— Хозяин Виктор прибыл, Сэр.
Губы Романа изогнулись хитро. Тихая ночь разом ожила.
Колено отодвинуло черномазого мальчишку в сторону. Раб покорно отполз, глаза в пол, нутро скрутило уколом разочарования: траха сегодня не будет, мечта о члене Хозяина разбита, живот предательски свело. Но тепло ладони на голове осталось крошкой радости. Гладил — значит, ценит.
Роман поставил стакан на стол, оправил рубашку, шагнул к воротам.
Виктор вылезает из пикапа под бьющий свет фар, пиво в руке, ухмылка распахнулась широко. Глаза ловят Романа той искрой лёгкого жара, рука хлопает по плечу и задерживается на миг дольше нужного, большой палец задевает ключицу — безмолвное притязание в сгущающихся сумерках.