Холодный рассвет сочился сквозь узкие щели под крышей барака — ни лампочки, только серая мгла, что обнажала их голые тела ещё беззащитнее: каждая мышца, каждая дрожь видна, как мясо на крюке.
Железный Хранитель ворвался с рёвом, от которого задребезжало железо клеток.
«Встать, отбросы!»
Коди и Джакс рывком сели разом — ещё в тумане сна и неверия. Сердца колотились в горле. Мышцы ныли после жёсткой доски, после первой ночи в поместье. Теперь они принадлежали кому-то — принадлежали по-настоящему.
Машинально, будто тела уже заучили вчерашний рынок и муштру, оба вскинулись в стойку «Представься»: руки за головой, грудь выпячена, живот втянут, член и яйца выставлены под взгляд чужака.
Железный Хранитель встал посреди шага. Прошёлся вымытыми химией глазами по их напряжённому мясу — медленно, нарочито, как оценивают скот перед ударом молотка.
«Неплохие рефлексы для свежатины».
Он фыркнул, голос — низкий, пропитанный усталой жестокостью.
«Хозяин не зря вас выбрал».
Он мерил шагами длину клеток, короткий кнут покачивался в кулаке, кожа шуршала по бедру.
«Правила, щенки. Слушайте внимательно — повторять не буду. Член руками не трогать. Это собственность Хозяина, не ваша. Рука на члене — кнут разобьёт яйца в кровь. Глаза только в пол. Между собой не говорить. Рот открывать по команде: для „да, сэр”, для жратвы или для члена. Подчинитесь — выживете. Облажаетесь — кнут и наказание. Ясно?»
Рабы оторопело молчали.
Коди уставился в половицы, унижение вонзилось глубоко между рёбер, как штык. Джакс дышал рваными толчками, тощая грудь ходила ходуном.
Железный Хранитель ждать не стал.
Свист.
Кнут поцеловал внешнюю сторону бедра Джакса — легко, но точно. Кожа вспыхнула красной полосой. Мышцу скрутило злой судорогой. Джакс заскулил, колени подломились, тяжёлый член в двадцать четыре сантиметра мотнулся между дрожащих бёдер, яйца сплющились друг о друга. Жжение разлилось горячими волнами вверх по ноге, в грудь.
«Я задал вопрос, рабы! Отвечать!»
Джакс затрясся, губы дёрнулись вокруг стыда.
«Да… сэр…» — прохрипел он, голос треснул, как тонкий лёд.
Железный Хранитель перевёл взгляд на Коди. Солдат не промолчал. «Да, сэр!» Глаза приклеены к полу, дыхание сбито, плечи зажаты.
«Хорошо. Вбейте это ощущение в мозг. В следующий раз отвечать мгновенно. Неуважение — это косяк. Косяк — это боль».
У дверей клеток присели ржавые миски. Железный Хранитель плеснул в них густое тёплое пойло — кислая вонь отжатого зерна и вчерашних объедков ударила, как кулак. «Жрать. Без рук. Рылом в миску, как скотина, какая вы и есть. Пять минут. Привыкайте к своему месту в мире. Время пошло!»
Лёгкий свист — кнут рассёк воздух прямо над спиной Коди. Кончик прошёл в паре сантиметров от кожи, но шипение и ветерок ударили по нервам не хуже настоящей плети. Коди дёрнулся всем телом, живот резко свело, тяжёлая мошонка вздрогнула. Он нырнул к миске быстрее мысли — губы чмокнули липкую жижу прямо с металла.
Блядь… как сухпай без рук на плацу… выполняй приказ сержанта… выдержу… дисциплина спасёт…
Пойло отдавало пресным, тёплым, клейким — полупережёванная кашица и что-то едва прогорклое. Первый глоток комом застрял в горле, но он протолкнул его. Потом ещё. Движения стали механическими: ткнуться — глотнуть — ткнуться. Стыд жёг щёки и шею, но голод и страх гнали вперёд. Он перестал думать. Просто ел.
Джакс опускался медленнее. Нос почти ушёл в пойло. Он втянул тяжёлую вонь, грудь прострелило — не только голодом, но сырым осознанием того, как низко он теперь присел. Губы коснулись поверхности. Он глотнул — жижа скользнула по языку, густая и мерзкая. Проглотил. Потом снова быстрее. Каждый глоток бил всё глубже внутрь, словно делал его меньше, тупее, ниже. Он жрал жадно, почти остервенело, будто хотел поскорее покончить со стыдом. Подбородок и щёки в густых разводах. Он глотал и глотал, чувствуя, как внутри тихо, незримо, навсегда что-то трескается.
Жру рылом, как тварь… унижают, бьют сильнее — сломаюсь быстрее… больше никакой боли… больше никакого страха…
Железный Хранитель рыскал между клетками, постукивая кнутом по прутьям, как метроном.
«Быстрее, щенки. Быстрее. Сегодня другой жратвы не будет. Хозяину от вас пока никакого толку — нет смысла тратить корм на бесполезный мусор».
К исходу пятой минуты оба шуровали уверенно: движения ритмичные, глотки глубже, рыла зарыты без колебаний. Но глаза оставались дикими, перепуганными — как у зверьков, только-только понявших, что клетка заперта навсегда.
Коди оторвался от миски последним. Пойло размазалось по лицу липкими разводами. Он не утёрся — знал, что нельзя. Просто стоял на коленях, тяжело дыша, чувствуя, как внутри медленно, но верно что-то сдвигается.
Вживаюсь в ритуал кормёжки с пола, как в армейскую муштру… отработать идеально… дисциплина прикроет…
Железный Хранитель щёлкнул кнутом в воздухе — резко, окончательно.
«Время вышло. Рыла вверх! Хозяин копуш не выносит».
Накормленные щенки стояли на коленях перед пустыми мисками, дыша влажно от слюны и стыда. Железный Хранитель прошёл мимо, кнут стукался о прутья за их спинами — каждый удар отдавался в груди предупреждением: день только начался. Он дал им секунду отдышаться.
«Встать, мусор! — рявкнул он. — На помывку. Чистый раб — здоровый раб, а вы воняете, как грязные щенки от корыта».
Кнут хлестнул воздух — короткий свист вздёрнул Коди и Джакса на ноги.
«На ноги! Наружу. Шевелись, или кнут напомнит».
Коди поднялся первым, мышцы орали после вчерашних поз. Он вышел из клетки, дёргаными глазами хватая окружение, но взгляд в пол брал верх. Джакс плёлся следом, тощее тело трясло, тяжёлый член мотался по бедру на каждый шаг. Они шли за Железным Хранителем — через дверь, наружу, во двор, под навес с душем.
Утренний холодный воздух хлестнул по голой коже, как мокрая тряпка. Соски встали мгновенно. Мошонки съёжились от холода.
Дырки, изнасилованные шлангом
Под толстыми тёмными досками навеса висели тяжёлые промышленные шланги на ржавых металлических катушках. На деревянной полке стояли пластиковые дозаторы с едкой прозрачной жидкостью — дешёвое мыло, разящее химическим ожогом. Бетонный пол блестел скользкий и холодный от бесчисленных прежних обмывок.
Железный Хранитель схватил ближайший шланг, распахнул вентиль — ледяной поток хлынул, ударил Коди сперва по ногам. Кожу обожгло добела от холода, мышцы живота свело лютой судорогой. Раб дёрнулся, мошонка сбилась в тугой комок у тела.
«Теперь мойте друг друга. Свой член не трогать — это товар Хозяина. Вы — звери. Мойте стволы друг другу!»
Коди и Джакс застыли, дрожа под холодным сквозняком. Потом пальцы стиснули холодную резину шлангов, вентили крутнулись неровно, в такт.
Вода обрушилась ледяной силой. Коди зашипел сквозь стиснутые зубы — струя стегнула грудь, живот, бёдра, мошонка взвизгнула под напором, яйца поджались к самому корню. Джакс выгнулся дугой — поток ударил в лицо, потёк по шее, конский член тяжело качнулся, мгновенно усох, ноги задрожали мелкой беспомощной дрожью.
Железный Хранитель ухмыльнулся, водя струями, как дирижёрской палочкой, тыча то в одного, то в другого.
«Подмышки, Армейский Мальчик! Глубже!» Вода вбилась Коди в подмышку, заставив локоть подняться выше, впадины влажно заблестели.
«А ты, длинноствольный жеребец, кончай баюкать яйца! Хочешь, чтоб я их сам помыл?» Игольчатая струя пронзила пах Джакса, мошонка втянулась, тяжёлые яйца свело судорогой, ноги инстинктивно раздвинулись шире.
Надсмотрщик довольно рыкнул.
«Мылить как следует. Хозяину подавай чистое мясо».
Вода хлестала по коже. Дыхание дымилось густыми облаками. Тела блестели, мокрые, трясущиеся.
Коди скорчился под струями, кожа пошла грубыми мурашками. Глаза приклеились — ноги Джакса дрожали, щёки Коди вспыхнули багровым до корней волос. Голое мясо чужака, член и яйца напоказ — жар вонзился глубоко в живот.
«Шевелись, Армейский Мальчик! — Кнут щёлкнул у уха Коди, воздух свистнул. — Дрочи ему конский член! Работай головку, или твои яйца попробуют кожи!»
Коди тяжело сглотнул. Ладонь стиснула ствол Джакса — тяжёлый, пульсирующий под ледяной водой. Пальцы намылили длину, оттянули крайнюю плоть, лиловая головка выскочила наружу. Кулак заходил вверх-вниз, большой палец вдавил уздечку — ствол налился жаром вопреки холоду. Джакс дёрнулся, колени подкосились, низко висящие яйца взвизгнули от прикосновения, соски встали твёрдыми пиками, тело предало дрожью.
Живот Коди свело судорогой.
Блядь… его конский член набухает в моём кулаке… растираю головку… яйца греются под ладонью… почему живот так сводит?
Мошонка Джакса откликнулась на сжатие, поджимаясь туже.
Член греется под его пальцами… ломает меня быстрее? Почему ноги отказывают?
Железный Хранитель взревел:
«На карачки, член-тяжеловес! Армейский Мальчик — загони шланг этому быку в дырку поглубже!»
Раб упал на четвереньки, тело выгнулось дугой, ноги дрожали, мошонка свисала низко. Коди раздвинул поджарые ягодицы Джакса — розовое кольцо сжалось в судороге, девственно-тугой ободок пульсировал. Шланг ткнулся в кольцо, надавил, вода брызнула внутрь. Коди крутнул сильнее — поток ринулся внутрь, стенки кишки жадно захлюпали, живот Джакса заметно вздулся. Коди прихватил бёдра одной рукой, другой держал шланг намертво, чувствовал, как кольцо воронкой растягивается вокруг струи, яйца Джакса шлёпали ему по бедру — стыд кольнул острее холода. Глаза Джакса встретились с глазами Коди на полсекунды — широкие, мокрые, умоляющие — и что-то туго скрутилось у Коди в животе. Он ненавидел, как сильно ему хотелось видеть, как это розовое кольцо растягивается шире… ненавидел, как его собственный член дёрнулся от увиденного.
Поменялись. Джакс схватил ствол Коди — толстый, прямой, наглый, розовая головка съёжилась от холода. Пальцы намылили, перекатили яйца, мошонка Коди стянулась туго. Щёки пылали багровым. Джакс растирал уверенно, пряча глаза. Шланг пронзил розовое кольцо Коди — ободок растянулся, вода ударила внутрь, стенки захлюпали. Коди заскулил, живот вздулся, икры стянуло сталью, тело извивалось, но рука Джакса дёргала зад назад, сильнее. Джакс смотрел вниз, на вздутый живот Коди, на то, как дырка солдата сжималась и трепетала вокруг шланга. Его собственный член снова налился, предавая хозяина. Почему смотреть, как ломается Армейский Мальчик, так… правильно?
Щёки горят… шланг жжёт дырку, стенки разламываются… теперь я мясо под его руками, как в строю — муштра, терпи. Почему Джакс видит, как меня трясёт? Почему живот сводит?
Ноги дрожат… его розовая дырка хлюпает шлангом, мошонка свисает тяжёлая — боль ломает его или меня?
Вода лилась потоком. Соски встали остриями. Мошонки ныли холодом и стыдом. Ритуал разбился об эти взгляды, оставив мокрых, дрожащих щенков.
Железный Хранитель щёлкнул кнутом:
«На Четвереньки передо мной! Дырки на осмотр!»
Коди и Джакс рухнули быстро: ноги широко, зады распахнулись. Железный Хранитель взялся за Джакса первым — палец резко вонзился в розовое кольцо, растянул ободок, ткнул в простату, выдернул чисто и понюхал: чисто. Протянул палец:
«Вылижи, отброс!»
Язык Джакса коснулся собственного вкуса — горького, тёплого, унизительного — и по нему пробежала дрожь, не только от отвращения. Вот кто я теперь. Дырка. Вкус. Собственность. И кнут проследит, чтоб я не забыл. Губы сомкнулись. Язык лизнул влажно — вкус чистый, облегчение пробило сквозь стыд: готово.
Потом Коди — палец вонзился резко, растянул мышцу, кольцо побелело, простату прострелило, выдернул чисто. Лизнул — горьковатая вода и собственный мускус на пальце. Он быстро проглотил, облегчение залило его, как помилование. Дырки чисты. Хозяин будет доволен. Дисциплина выдержала. Почему от этой мысли член дёргается?
Они почти поверили: Хозяин пожалел, сломает их мягко. Коди шептал про себя: армейский душ в строю, сержант смотрит, терпи… Хозяин. Джакс думал: сдаться без боли… стать идеальной дыркой… Хозяин.
Заткнуты и выставлены без прикрас
«Теперь вами займётся Кузнец, — рявкнул Железный Хранитель, голос как ржавое железо по бетону. — Он объезжает молодняк перед клеймом. Полезно мусору вроде вас встать на колени перед тем, кто кует вечные ошейники и впечатывает метку Хозяина вам в зад — доказательство, что с этого дня вы безвольный скот».
Они побрели назад, мокрые и трясущиеся, кожа в грубых мурашках от ледяного потока, капли ещё стекали по бёдрам и собирались лужицами у ног. Под навесом, у затухающего жара горна, ждали ещё двое свежатины — голые, как они, молодые, с тем же свежим ужасом в диких глазах.
Кузнец взревел, голос плоский и тяжёлый, как удар по наковальне:
«Руки за голову!»
Щенки вскинулись в позицию мгновенно. Горнильный Бык — сорок лет, сто двадцать килограммов плотной, исполосованной шрамами мышцы — навис над ними. Широкая V-образная спина, крошечная кожаная набедренная повязка едва прикрывает толстый член в девятнадцать сантиметров и те печально известные низко висящие яйца. Кольца в сосках тускло отливали серебром в скудном свете, на левой грудной мышце — старое клеймо молота, толстый стальной ошейник кричал «КУЗНЕЦ» выбитыми буквами. Кнут болтался свободно в одной огромной руке, голос плоский, как кованая сталь.
«Первый рабский урок — тишина. Так что для вашего же блага в нашей муштре вы будете в кляпах».
Кузнец двинулся вдоль строя, застёгивая толстые резиновые кляпы-шары на каждом щенке, грубая мозолистая ладонь раз шлёпала по щеке — твёрдо, по-отечески, как метят верного пса. Кляпы затянулись туго за затылками — резиновые шары придушили рёв в приглушённое нытьё, слюна уже текла с подбородков густыми струями. Рот Джакса растянулся в ширину шара, челюсть сдавило стальной хваткой, язык прижат плашмя, слюна хлынула без удержу.
Челюсть давит… рот распахнут по-шлюшьи… слюна заливает грудь… треплет, как верного пса… хочу служить так же, бунта не осталось… чёткие приказы… почему этот стыд тянет так сильно?
«Представься!»
Щенки замкнулись мгновенно: ноги на ширине плеч, руки за головой, спины ровные как палка, глаза приклеены к полу.
Мышцы горели с первой минуты. Ноги дрожали под напряжением, плечи ныли огнём, спины молили обмякнуть. Коди чувствовал, как яйца поджались к животу от напряжения, соски встали стыдливо-твёрдыми от стоявшего в воздухе холода. Рядом Джакс — бёдра мелко тряслись, поджарые ноги сводило лютыми судорогами, конский член тяжело качался между бёдер, низкая мошонка свисала непристойно, яйца сплющивались друг о друга на каждое невольное вздрагивание.
Кузнец обходил медленно, кнут наготове, ботинки нарочито ступали по сырым доскам.
Взялся за Джакса первым — тот осел вперёд на сантиметр.
«Спину ровно, мальчик!» Кнут хлестнул внешнюю сторону бедра — кожа мгновенно вспыхнула ярко-красным. Джакс заскулил сквозь кляп, тело рефлекторно выгнулось. «Свободного мальчика больше нет. Ты раб. Раб подчиняется через боль и страдание. Это единственный язык, что остался у тебя в голове».
Потом Коди — он держался лучше, солдатская выучка взяла своё, но плечи просели под жжением.
«Руки выше, солдат! Грудь вперёд!» Кнут лёг легко, но точно поперёк обеих ягодиц — острое жжение расцвело быстро. Коди дёрнулся всем телом, живот свело, член предательски вскинулся от шок-боли. Лицо залило багровым до корней.
Блядь… стою голый, руки за головой, член и яйца напоказ… соски торчат, как у шлюхи? Дисциплина… отработать идеально… но почему жжение будто уходит глубже?
Кузнец шагнул ближе, голос упал низко, шершаво-гравийный.
«Чуешь эту ломоту? Это твоя новая норма. Держи её. Терпи. Пусть вырежет правду в мышцах: ты мясо. Ты дырки. Ты члены напоказ за монету Хозяина. Чем дольше сопротивляешься, тем жёстче поёт кнут. Чем раньше сломаешься, тем меньше больно».
Он снова обошёл, медленнее, давая тишине и жжению делать своё дело.
«Глаза в пол. Не пялиться на мясо друг друга. Но ты ведь чуешь его, да? Жар. Подёргивание. Стыд, что сочится из тебя. Это хорошо. Это прогресс».
Кнут тронул внутреннюю сторону бедра Джакса — лёгкое предупреждение.
«Бёдра шире, длинноствольный. Пусть эти тяжёлые яйца висят свободно. Покажи мне, что готов, чтоб тебя взвесили, выдоили, использовали».
Джакс раздвинулся шире, мошонка качнулась низко, слюна по-прежнему рекой текла по груди.
Взгляд Кузнеца сместился на Коди.
«А ты, Армейский Мальчик, грудь горделивее. Плечи назад, будто на параде. Только теперь парад для глаз Хозяина. И он любит видеть стыд в каждой дрожи».
Коди выгнулся сильнее, соски кольнули вперёд, член полутвёрдый от напряжения и слов.
Блядь… стойка как на плацу… без формы… без звания… просто голое мясо напоказ… почему нытьё Джакса крутит мне нутро? Почему жжение будто… приятно?
Кузнец остановился между ними, кнут свёрнут свободно.
«Держи. Пока ноги не заорут. Пока плечи не сгорят. Пока стыд не станет как кожа. Тогда, может — только может — ты начнёшь понимать, что значит идеальный товар».
Он дал тишине растянуться, густой, как дым из горна.
Кузнец встал в центр, голос низкий, тяжёлый, как молот:
«Слушайте, молодые девственные быки. Вы больше не люди. Вы мясо. Говорящий скот с мыслями, права на которые вы не заслужили. Хозяин выложил добрую монету за каждый ваш сантиметр — отборное, свежее, нетронутое поголовье. Значит, вы должны ему идеальный товар. Каждый драхм, что он спустил на ваши жалкие шкуры, вы отработаете телами, дырками, стыдом. Прямо сейчас вы жрёте его еду в долг. Вы не выдали ни капли пользы. Ни работы, ни семени, ни слёз, что чего-то стоят».
Желудок Коди скрутило в холодный, твёрдый узел, слова легли свинцовыми гирями. Больше не люди. Мясо. Говорящий скот.
Фразы всё отдавались в черепе, каждая острее прежней. Он всё ещё чувствовал армейские жетоны, что носил, будто их выжгли на груди, хотя их сорвали в ту секунду, когда молоток ударил и приговорил его к пожизненному рабству. Тогда он был солдатом — обученным подчиняться, да, но всё ещё человеком со званием, с целью.
Теперь?
Теперь он отборное, свежее, нетронутое поголовье. Ценник в человеческой шкуре. Каждая мышца, накачанная на марш-бросках, каждый шрам с боевых стрельб, каждый сантиметр его, что когда-то принадлежал ему — теперь просто залог. Монета Хозяина скупила всё. И долг уже бежал: еда в брюхе, крыша над головой, даже воздух, которым он сейчас дышал — всё в кредит.
Кредит, что отдавать телом. Дырками. Стыдом.
Щёки горели от этой мысли. Хотелось сжать кулаки, выкрикнуть, что он всё ещё Коди, всё ещё тот пацан, что прошёл учебку, заслужил свои нашивки. Но слова умерли в горле — правда уже расползалась под кожей: чем дольше он стоял и слушал, тем сильнее его член предательски дёргался у бедра. Не от желания. От самой тяжести того, что его видят товаром.
И худшее?
Какой-то крохотный, больной уголок мозга шептал, что, может — если он будет идеальным товаром, если удержит каждую позу, если будет красиво страдать — может, Хозяин останется доволен.
Может, долг перестанет ощущаться петлёй.
Может, он перестанет тонуть в собственной шкуре.
Кузнец фыркнул, тяжёлые яйца качнулись под крошечной кожей, когда он шагнул ближе, голос низкий и шершавый, как молот по наковальне.
«Хватит пялиться в собственные ноги, щенки. Глаза вверх — на меня. Слушайте внимательно».
Он дал тишине повисеть секунду, железный взгляд скользнул по Коди и Джаксу.
«Идеальный раб не думает. Не спорит. Не прячет стыд. Идеальный раб вскидывается в позу в тот миг, как падает команда — Представься, Осмотр, На Четвереньки — и держит, пока не велят опуститься. Ноги горят? Яйца ноют? Член течёт от одного взгляда Хозяина? Неважно. Ты держишь. Ты течёшь. Ты красиво страдаешь. Это единственная ценность, что у тебя осталась. А завтра? Хозяин может решить, что кто-то из вас не стоит корма. Тогда тебе шахты. Думай об этом, пока члены текут, а дырки подмигивают».
Он шагнул к ближайшей свежатине, грубо облапал мошонку, сжал:
«У этого уже течёт. Тело знает, что больше не его. А ты всё сопротивляешься. Перевод монеты Хозяина».
Кнут раз щёлкнул в воздухе, резко, как ломаемая кость.
«Представься — это теперь твоя базовая поза. Ноги шире плеч, грудь выпячена, глаза приклеены к земле. Раб не владеет своей судьбой — он всегда на продажу. Ты обязан показать товарный вид в любой миг, как Хозяин захочет обналичить. Эта поза обнажает всё: член, яйца, дырку, соски. Ничего не спрятано. Стыд — твоя новая кожа, щенки. Носи её с благодарностью. Или я заставлю».
Он снова обошёл, выскребая медленные, нарочитые дуги по исполосованным половицам. Воздух висел густой — пот, кожа, страх.
Джакс едва держался. Бёдра дрожали, как перетянутая тетива, спину выгнуло под незримым весом позы. Каждое мышечное волокно орало о пощаде, но кнут всё ещё висел свёрнутый в кулаке Кузнеца.
«Бёдра ровно, раб!»
Плеть зашипела низко и злобно, рассекая яркую багровую ленту по нежной внутренней стороне бедра, прошла так близко к тяжёлой мошонке, что Джакс почувствовал, как ветерок поцеловал его яйца. Он взвизгнул — высоко, приглушённо сквозь толстый кляп — тело рвануло вперёд, позвоночник выгнулся глубже в покорность. Член, предатель, вскинулся вверх одним грубым, невольным толчком, головка уже мокрая и налитая. Слёзы прорезали горячие дорожки по щекам, капая на доски.
Икры горят, как угли горна… яйца поджаты… а член, блядь, твердеет от боли… суки… не сломают меня… не…
Кузнец шагнул к Коди. Одна огромная, прокопчённая горном рука легла парню на плечо — пальцы как железные клещи, тяжёлые, неумолимые. Он толкнул вверх, выправляя осанку.
«Плечи вверх, солдатик. Грудь горделиво. Раньше ты стоял навытяжку за флаги и жалованье. Теперь стой навытяжку за монету».
Без предупреждения ладонь упала. Грубые мозоли подхватили яйца Коди, нарочито взвесили их в широкой руке, потом сжали — легко, чтобы дразнить нервы, твёрдо, чтобы натянуть кожу барабанно туго. Пальцы медленно, обдуманно перекатывали шары, проверяя их вес. Кузнец фыркнул, низко и довольно.
«Эти хорошо висят уже. Пара приличных грузиков — пусть болтаются низко и полно. Хозяин любит этот тяжёлый, отвисший вид у молодого быка. Отборное поголовье».
Кровь хлынула Коди в лицо, опаляя уши, горло, щёки. Старая стойка с плаца — пятки вместе, плечи квадратом, подбородок высоко — теперь обнажена, вывернута во что-то непристойное. Без формы. Без звания. Без чести. Просто яйца в ладони чужака, тело напоказ, как призовая скотина.
Блядь… та же муштра… другой поводок… тот же стыд…
«Смена позы! — рявкнул Кузнец, голос треснул, как сухое дерево. — На колени!»
Рабы рухнули быстро — колени врезались в холодное дерево. Руки шлёпнулись на бёдра, головы низко склонились. Мгновенное, постыдное облегчение: глаза приклеены к древесине, лица наполовину в тени. Но холод впился в коленные чашки, как зубы, икры свело лютой судорогой от резкой смены.
«Держать!»
Кнут раз щёлкнул — чёткая, жгучая полоса поперёк спины одной свежатины. Парень заскулил, позвоночник невольно выгнулся, зад рефлекторно приподнялся выше.
Потом следующая команда.
«На Четвереньки».
Они шевельнулись как один. Ладони упёрлись, колени широко, спины прогнуты, зады вздёрнуты высоко и гордо. Дырки распахнулись сквозняку — розовые, нетронутые кольца дёргались от внезапного обнажения. Члены свисали низко между дрожащих бёдер, тяжёлые от крови, покачиваясь на каждый сбивчивый вдох.
Джакс первым почувствовал, как холодный воздух поцеловал его щель — унизительно, интимно. Мошонка свисала ниже, чем когда-либо, кожа тонкая и тугая после прежней обработки, яйца казались огромными, непристойными.
Дырка открыта… нараспашку… все видят прямо внутрь… блядь… почему это так… приятно…
Мысль обожгла горячее кнута. Он инстинктивно сжался — бесполезно. Кольцо только трепыхнулось, снова выдавая его.
Кузнец обошёл их сзади, ботинки ступали нарочито.
«Зад выше! Ноги шире!»
Широкая ладонь хлестнула Джакса по ягодицам — раз, другой — потом толстые пальцы грубо развели ложбинку, раздвигая розовую щель для осмотра. Джакс дёрнулся, свежие предательские слёзы навернулись.
Коди почувствовал, как та же ладонь легла ему на поясницу — вдавливая, заставляя прогнуться глубже.
«Спину прогнуть, Армейский Мальчик. Подставь дырку, как шлюха, какая ты теперь. Хозяин любит, когда товар торгует собой сам».
Коди заскулил сквозь кляп, низко и надломленно. Поза натягивала каждую мышцу, дырка подмигивала холодному воздуху.
Блядь… зад кверху, как у течной суки… все пялятся… дырка напоказ…
Кузнец шагнул между ними, голос упал мягче, тяжелее, как стынущее железо.
«Вы всё ещё думаете, что можете сопротивляться. Перевод воздуха. Перевод монеты Хозяина. Бунт — это смерть, быстрая или медленная, ваш выбор. Страх теперь ваш лучший друг. Держит вас внизу. Держит честными. Стыд — ваш лучший учитель. Шепчет единственную правду, что у вас осталась: вы дырки, члены, мясо. Тела ваши не ваши. Яйца ваши не ваши. Дырки — для Хозяина. Отдайте с благодарностью. Или он всё равно возьмёт».
Он помолчал, обводя глазами каждую дрожащую фигуру по очереди.
«Я был как вы однажды. Думал, я крепче. Думал, мой толстый член для моей же спермы, а не для надоя за монету. Хозяин показал мне правду. Бил яйца в кровь за каждый несанкционированный выброс. Вешал грузы на мошонку, пока не отвисла низко ему на потеху. Запретил трахать любого раба, чтоб каждый член в моей дырке орал один и тот же урок: тело не моё. Теперь я благодарю каждую судорогу яиц, каждую плеть по спине, каждый стыд молодого быка, что вижу. Вы сравняетесь со мной. Быстрее или медленнее. Через наказание или по своей воле. Тогда ваш член затвердеет на кнут, ваши яйца сожмутся от стыда, ваша дырка расслабится под палец — это чистый раб. Гонитесь за этим. Больше стыда — глубже очищает».
Четыре часа смены поз вбивали урок в мышцы и кость.
Представься — икры сводило, ноги полыхали огнём после первого часа, кнут возвращал бёдра в строй жгучей точностью.
На колени — колени онемели до мёртвого дерева, судороги икр сцепились в лютые спазмы.
Стоять — спина ныла, как холодная сталь, плечи горели от гордой линии.
На Четвереньки — дырки стыли на сквозняке, члены свисали тяжёлые, как дубинки, качаясь на каждую дрожь.
Кнут свистел на каждый промах. Тела блестели от пота. Слёзы лились свободно. Члены отяжелели от стыда, от слов, от взглядов чужаков.
Коди держался вернее, стиснув зубы за кляпом. Жёстко… но приказы чёткие, как на сержантском параде. Напрягись. Отработай идеально. Справься. Дисциплина ломает слабину.
Икры Джакса сводило сильнее, мошонка сжималась всякий раз, как пела плеть. Ноги в судорогах… яйца поджаты от удара… боль ломает быстрее… прими… стань бесстрашной дыркой…
Они держались. Дрожали. Текли.
Кузнец обошёл в последний раз. Лапал. Поправлял. Тискал яйца. Медленно водил большим пальцем по текущим головкам.
«Отборный товар. Хозяин будет доволен».
Кнут щёлкнул в воздухе — финальный сигнал смены позы.
Они держались, дрожали, текли — первые уроки выжжены глубоко в мышцы, разум, яйца.
Рабы учились.
Ночной шёпот
Ночная камера была узкой, железные прутья кроили тьму на тонкие вертикальные полосы. Коди и Джакс лежали по разные стороны, достаточно близко, чтобы дыхание запотевало металл между ними, достаточно далеко, чтобы ни один не дотянулся. Поместье стихло часами раньше — только дальний скрип оседающих балок да редкий приглушённый щелчок кнута из какого-то далёкого барака.
Коди шевельнулся первым, спиной к холодной стене, колени подтянуты. Голос вышел хриплым, едва выше шёпота.
«Ещё держишься, Джакс?»
За прутьями Джакс выдохнул медленно, тощая грудь резко поднялась. Тяжёлая мошонка покоилась на доске, всё ещё нежная после дневного взвешивания и тисканья. От воспоминания она снова дёрнулась.
«Едва, — пробормотал он. — Ты сегодня лучше держал позы. Плечи вверх, как у статуи. Солдатская хрень».
Щёки Коди опалило от похвалы. Он всё ещё чувствовал грубую ладонь Кузнеца, что подхватывала его яйца, медленно перекатывала, низкое одобрительное фырканье. И хуже — он всё ещё видел тело Джакса в позе На Четвереньки: длинные бёдра раздвинуты, розовая дырка пульсирует под толстыми пальцами, как тот огромный конский член висел низко и толсто, качаясь на каждую дрожь.
Блядь… он видел, как я течу. Видел, как дырка сжималась впустую, когда меня раздвигали. Его член толще моего — двадцать пять сантиметров чистого стыда, яйца висят, как спелый плод. Мои ноют, изголодавшиеся, молят о сжатии, о ласке, о чём угодно — но запрет жжёт. Никаких прикосновений. Никакой разрядки. И всё же… почему от мыслей о его мясе нутро скручивает жаром? Почему я хочу снова увидеть, как трепещет то розовое кольцо?
Джакс молчал долгий миг. Потом тише:
«Тебя я сегодня тоже видел, Армейский Мальчик. Когда он вдавил тебе спину. Дырка распахнулась вся. Розовенькая. Ты скулил, как течная сука».
Дыхание Коди сбилось. Стыд залил лицо, горячий и густой.
«Заткнись», — прошипел он, но без злости — только сырой край желания, которому он не мог дать имя.
Бёдра Джакса задрожали о доску. Он всё ещё чувствовал взгляд Коди на себе во время осмотра: как те солдатские глаза задержались на отвисшей мошонке, как член предательски вскинулся, когда кнут поцеловал бедро.
Он растирал мне головку большим пальцем. Видел, как набухает и капает смазка. Видел, как я теку, будто кран. Его ствол — толстый, прямой, мальчишеский — стоял гордо, когда его взвешивали. Мой — чудовище, но его… блядь, почему я хочу снова увидеть, как с него капает? Почему от мысли, что его дырка мне подмигивает, поджимаются яйца?
Оба смолкли. Тишина растянулась, тяжёлая от одного и того же невысказанного яда.
Дни слились в один и тот же зверский ритм.
Утренний свет рассекал высокое щелевое окно. Они просыпались, свернувшись плотно, тела уже приучены к холодной доске и весу ошейника. Жёлоб грохотал — густое отрубное пойло вываливалось в мятые миски на полу. Ни ложек. Ни слов. Они падали на четвереньки без команды, языки скребли металл, глотали быстро. Без рвоты. Без колебаний. Тепло било в пустое нутро, как помилование.
Свист кнута отдавался где-то в конце коридора — далёкий, рутинный. Они напрягались, плечи горбились, но паники больше не было. Только низкое звериное вздрагивание скотины, что знает: плеть в конце концов придёт.
Других рабов мимо их камеры не водили. Ни болтовни. Ни смеха. Только ботинки надсмотрщика в коридоре, слабый лязг цепей и голос Кузнеца, что рявкал поправки поз с тренировочного двора. Мир сжался до: железные прутья, дощатые нары, миска пойла, бесконечная смена поз.
И друг друга.
Каждую ночь — один и тот же танец.
Коди шептал первым — всегда первым — голос трескался на вопросе, который он не мог перестать задавать.
«Ещё держишься?»
Джакс отвечал, голос всё грубее с каждым разом.
«Едва. А ты?»
И потом тишина наполнялась всем, чего они не могли сказать вслух:
Видел сегодня твою дырку. Видел, как она пульсирует. Видел, как ты течёшь для него.
Ненавижу тебя за то, что видел, как я ломаюсь. Себя ненавижу больше — за то, что хочу, чтоб ты увидел снова.
Тела прижались к прутьям. Пальцы обхватили холодное железо. Без прикосновений. Только жар общего стыда, лучащийся сквозь щель.
Они вырубались жёстко каждую ночь — с дозой в вечерней воде, что утягивала их вниз быстро, без снов. Но даже во сне тела дёргались: члены полутвёрдые у бёдер, дырки сжимались под призрачными пальцами, яйца поджимались при памяти о грубых руках.
Трещины в их душах склеивались день за днём.
Не надеждой.
Привычкой.
Медленным, неизбежным осознанием, что единственное оставшееся в этом месте тепло — это стыд, который они делили, и больной, тайный голод увидеть, как другой завтра сломается чуть глубже.
Последняя мысль Коди, прежде чем дурман забрал его — прежде чем знакомый горький привкус вечерней воды утянул его вниз, быстро и без снов:
Если мне суждено быть мясом… пусть он увидит, как я истекаю кровью ради этого. Пусть смотрит, как я ломаюсь… и может — блядь — может, я тоже посмотрю, как ломается он.
Джакса:
Если я просто дырка… пусть смотрит, как я раскрываюсь. Пусть видит, как я принимаю всё… и может, он заберёт меня с собой.
Горнильный Бык, обречённый на яичную погибель
Роман развалился в полутёмном кабинете, горький край чёрного кофе ещё покрывал язык. Бумаги шуршали между пальцев — свежие каталоги рабов, племенные партии по шестьдесят тысяч драхм за лот, глянцевые фото молодых быков в позе Представься. У его ног стоял на коленях Кузнец — Горнильный Бык — сорок лет, сто двадцать килограммов плотной, исполосованной шрамами мышцы, волосатая грудь вздымалась и опадала тяжёлым ритмом. Крошечная кожаная повязка натянулась на широких бёдрах; короткий кнут праздно болтался на поясе, как обещание.
Год службы завершён. Время проверки на верность.
Роман отпил, не глядя вниз. «Зачем ты здесь, бык?»
Кузнец сглотнул, горло хрипнуло, как сухие мехи. Глаза приклеены к половицам. «Год отслужен, сэр. Должен доказать верность Вам, Хозяин».
Роман фыркнул, перевернул страницу. «Когда я тебя последний раз порол?»
Кузнец чуть выпрямился — благодарный рефлекс. «Спасибо за выучку, Хозяин. Две недели назад — двадцать плетей по спине, десять ударов кнутом прямо по яйцам».
Роман раз кивнул, потянулся к остывающему чаю. «С тех пор подзабил на тренировки. Последний раз кончал?»
«Полтора месяца назад, сэр. Только с Вашего дозволения».
«Последний раз трахали?»
«Вы приказали меня покрыть две недели назад, перед поркой. Запрет на сперму ещё держится, сэр».
Пот уже выступил по густому ковру шерсти на груди. Соски встали твёрдыми тёмными бугорками под весом разглядывания. Роман осушил кофе одним долгим глотком, отставил чашку с обдуманным спокойствием и откинулся назад.
«Сколько плетей ты задолжал за косяки за эти две недели, бык?»
Кузнец замер. Ужас вонзился глубоко в нутро — назовёшь мало, выйдешь мягким, неблагодарным; назовёшь много, и тело сломается прежде, чем шахты заберут остаток. Шахты. Одно слово — и тяжёлые яйца поджались туго, мошонку свело судорогой. Щёки вспыхнули багровым. Уши горели. Тишина растянулась, Роман наливал свежий кофе, медленно откусывал печенье, крошка за крошкой, глаза скользили по объявлениям о рабах, будто впереди вся ночь.
Ум Кузнеца метался. Пот лил. Мышцы дрожали. Паника перелилась в отчаянную догадку.
«Тридцать плетей по спине, сэр… десять по яйцам… и три килограмма груза на мошонку, чтоб помнил своё место, Хозяин».
Нутро снова свело. Слёзы обожгли уголки глаз. Член предательски дёрнулся под тонкой кожей, смазка уже блестела на кончике.
Потом, голосом надломленным, он добавил от себя: «За промедление с ответом сейчас… ещё двадцать плетей, Хозяин!»
Зрачки распахнулись широко. Грудь залило жаром. Бёдра задрожали, мелко и беспомощно.
Роман не спешил. Дожевал последнюю крошку. Перечитал то же объявление дважды. Дал тишине растягивать коленопреклонённого, как медленно крутящаяся лебёдка. Кузнец извивался в собственной шкуре — внутренний зверь ревел, рёбра простреливал стыд, слюна лужицей под склонённой головой, низкая мошонка отчаянно силилась подползти к телу.
Наконец Роман заговорил, мягко, почти нежно. «Ну-ну, бычок… Когда-то всё бунтарь. Теперь просто кроткая тряпка. Истинный путь раба — опускаться ниже. Благодари меня за выучку. За то, что дал тебе место в этом мире».
Голос Кузнеца сорвался в тихий, звериный вой. Туша осела вперёд. «Спасибо, Хозяин!»
Роман чуть подался вперёд. «Кузнец, ты служил отборно. Лучше большинства. Но годы берут своё. Ты уже не тот крепкий тридцатилетний бык, которого я купил. Яйца теперь висят дрябло. Тело сдаёт. Уже не наводишь блеск на мои загоны, как раньше. Смотри правде в глаза. Срок полезности вышел. Пора тебя отпустить. Гуманно, само собой. Отрезать яйца — и в шахты. Выжать из тебя последние капли пользы, как водится. Лёгкая трудовая смерть для отработанного скота».
Слова повисли густо в воздухе.
Безупречная стойка Горнильного Быка треснула впервые за годы — плечи дёрнулись, дыхание резко сцепилось в горле. Глаза — обычно жёсткий, покорный сланец — распахнулись чем-то первобытным. Не ярость. Не мольба. Чистый, голый ужас.
Потом, быстро, как удар плети, лоб вжался в пол у ботинок Романа — глубочайшая рабская покорность, глубже Представься, глубже На Четвереньки. Когда он заговорил, голос вышел мягким, ровным, набитым стыдом и дрожью унижения.
«Да, Хозяин, — выдохнул Горнильный Бык, веско и совершенно искренне. — Я понял. Тело всегда было Вашим. Никогда моим. Польза вышла. Жизнь кончается. Прикажите для скота вроде меня».
Он приподнял голову ровно настолько, чтобы встретить глаза Романа. Его собственные блестели — не страхом, а извращённой, покорной благодарностью. Он жаждал малейшего касания — шлепка по щеке, плевка в раскрытый рот, любого клочка близости от человека, что владел им два десятка лет.
«Без сожалений, Хозяин. Вы взяли дикого кузнеца из грязи, сделали отборным — надёжным, умелым, нужным. Я носил Ваш ошейник с гордостью каждый день. Ковал цепи для сотен рабов. Набивал Ваш дом своим молотом. Каждый щелчок кнута, каждый груз на яйцах, каждая капля пота служили Вам».
Роман склонил голову. «Будешь надзирать за собственным наказанием?»
«Нет, сэр! Верный пёс до конца, Хозяин!»
Маленькая, жестокая улыбка тронула рот Романа.
«Награда за службу на этой неделе: четырёхсотграммовые грузы на эти бесполезные соски — чтоб не болтались, пока мошонка рвётся под тремя килограммами. И подарок за все годы у моих ног — даю добро на одну последнюю сперму нынче ночью. Пришлю двух молодых жеребцов с конскими членами — растянуть эту старую дырку. Сперва подготовь её двадцатипятисантиметровым фаллосом. Не хочу, чтоб первый настоящий толчок разорвал тебя. На следующей неделе прошерстим рынок на замену. А до того… наслаждайся последней игрой, пёс».
Кузнец медленно поднялся, ноги нетвёрдые, тяжесть приговора осела в каждом суставе.
Он, шатаясь, побрёл к двери — всё ещё в ошейнике, всё ещё клеймёный, всё ещё чужая собственность — зная, что последнюю ночь своей полезности проведёт раскрытым, выдоенным досуха и благодарным за каждую секунду этого.
Горнильный Бык, раздавленный цепями
Барак наказаний висел в тяжёлой, удушливой тишине, ломаемой лишь редкими, идущими из угла стонами, что отдавались, как дальние молоты горна. В центре, под единственной резкой лампой, весы кричали правду: один племенной бык висел подвешенный за мошонку, в агонии. Спина выгнута брутальной дугой, ступни скребли по скользкому бетону, пальцы цеплялись за любое облегчение от адской тяги, рвавшей яйца.
Кляп набит толсто, резиново-приглушённое поскуливание сочилось пузырящейся слюной по бородатым щекам. Горнильный Бык — Кузнец — стоял под собственным весом, сто двадцать килограммов мышц дрожали мелко и беспомощно. Кожаная повязка едва прикрывала толстый член в девятнадцать сантиметров и те печально известные низковисы. «КУЗНЕЦ» врезано глубоко в ошейник на шее; манжеты на запястьях и лодыжках лязгали с каждым рваным вдохом. Глаза дико-распахнуты от ужаса, прикованы к Железному Хранителю — элитному надсмотрщику в полной сбруе, мастер-кнут свёрнут на поясе, глаза блестят той химически вымытой пустотой.
Железный Хранитель рыкнул низко, почти ласково. «Давно я не работал твои яйца как следует, Горнильный Бык. Государственное наказание нынче ночью. Громко, раб. Зачитай его».
Кузнец вскинул руки над головой одним дрожащим движением. Спина встала в Представься, позвоночник хрустнул вслух. Голос треснул, слёзы уже жгли уголки глаз.
«Висеть три часа: четырёхсотграммовые грузы на соски, два с половиной килограмма на яйца. Двадцатипятисантиметровый фаллос в дырку до упора. Кормить двух жеребцов один час — траха рта и зада, сперма с дозволением. Пятьдесят плетей по спине плюс двадцать ударов по яйцам, сэр!»
Слова жгли горло, как кислота. Лицо залило багровым. Слёзы хлынули горячими реками. Железный Хранитель раз кивнул, протянул руку, потрепал склонённую голову, как верного пса. Годы сломали его дотла: мысль увильнуть или вымолить отсрочку наказания не мелькнула даже. Тело знало покорность. Тело знало: воля Хозяина абсолютна.
«Ты знаешь, наказания идут полностью, особенно когда ломают раба. Наказание — это воля Хозяина, не уйти, даже в смерть. Видишь, Горнильный Бык… ты зачитываешь приговор с благодарностью. Щенки ещё визжат и брыкаются. Ты молишь. Идеальный раб. Теперь рот шире — соси соску по-телячьи, пока я тебя обрабатываю».
Железный Хранитель защёлкнул кляп-фаллос на месте: толстый резиновый ствол растянул губы добела, наполнил рот целиком, ткнулся в заднюю стенку глотки. Челюсти заныли мгновенно. Язык прижат плашмя. Слюна захлюпала вокруг фаллоса, запузырилась в уголках, рекой пошла по волосатой груди густыми струями. Горло спазмировало. Дыхание свистело носом короткими, паническими толчками.
Верёвки рванули вверх — руки растянуты над головой, пока плечи не хрустнули, лопатки кольнуло остро, мышцы спины свело судорогой. Ноги цепью раздвинуты на ширину плеч, лодыжки кусал холодный металл, икры стянуло сталью. Тело вздёрнуто, болталось, как свежее мясо. Тяжёлая мошонка рвала суставы вниз, позвоночник прострелило огнём, ступни скользили, туша мягко качнулась.
Глаза закатились. Мир затуманился по краям.
Первый щелчок кнута рассёк бедро — кожа мгновенно в красных полосах, боль молнией прямо в пах. «Не отключайся, Горнильный Бык. Глаза на меня. Чуешь эти цепи? Это твоё место теперь».
Кузнец застонал сквозь стиснутые зубы, слюна тянулась с подбородка верёвками. «Соси по-щенячьи. Без бесполезного воя».
Грузы на соски — следующее. Железный Хранитель зажал первый зажим-крокодил на левой ареоле — зубцы впились глубоко, ареола побелела под хваткой, двести граммов потянули вниз. Сосок растянулся длинно, боль взорвалась в груди, как молния. Тело выгнулось дугой, рёбра прострелило стыдом. Второй зажим на правый — ещё двести граммов закачались свободно. Соски дёрнуло вниз, жар залил толстую грудную мышцу. Кузнец взвыл в кляп — пузырящийся, приглушённый рёв. Слюна вспенилась. Слёзы кислотой в глазах. Зрачки дико-распахнуты.
Железный Хранитель крепко шлёпнул по щеке, потрепал подбородок. «Глаза на меня, Зверь-Мошонка!»
Потом мошонка. Железный Хранитель стиснул в кулак тяжёлые низковисы, сдавил низко, дёрнул вниз. «Скоро отрежут эти бесполезные яйца… отправят в шахты… гуманный конец для отработанного скота. Жаль эти низковисы, но ладно. Я выломаю нового кузнеца. А пока поиграем с твоей привычной тяжёлой бесполезной мошонкой».
Грузы на яйца. Цепь захлестнулась у основания — первый килограмм упал. Уже низкие яйца ухнули к полу, позвоночник прострелило глубоко. Кузнец брыкнулся, грузы на сосках встряхнули свежей болью, цепи задребезжали, ноги мелко задрожали. Вторая половина — ещё полтора килограмма — рванули вниз. Мошонка растянулась до пола, яйца раздавлены в лепёшку, граната боли в паху. Тело свело судорогой. Смазка верёвками сочилась из мягкого члена. Вой в кляп охрип. Слюна рекой по шее. Слёзы жгли щёки. Глаза закатились.
Шлепок ладонью по нагруженным яйцам. Железный Хранитель оскалился: «Не вырубайся, Старый Клеймовщик. Чувствуй каждый грамм».
Фаллос — двадцатипятисантиметровый ребристый кошмар. Железный Хранитель развёл ягодицы широко, кончик ткнулся в кольцо ануса, толкнул. Ребристая головка побелила кольцо на входе, ушла на десять сантиметров, стенки жадно захлюпали. Простату тряхнуло под напором. Ещё толчок — пятнадцать сантиметров, внутренний жар вспыхнул. Тело снова выгнулось дугой, цепи натянулись. Полный таран — двадцать пять сантиметров влетели до упора одним брутальным глубинным рывком. Рёбрышки протёрли простату. Анус зиял мокрой трубой.
Кузнец заорал в кляп — пузырящийся, звериный вой. Слюна вспенилась. Слёзы потекли. Мошонка качалась и хлюпала на каждую судорогу.
Началась порка спины. Свист — первая плеть поперёк лопатки, кожа мгновенно в красную полосу, мышцы спины свело. Пятьдесят ударов: свист — рассечение позвоночника, рубцы расцвели багровым, кровь сочилась по пояснице; свист — поясница, ягодицы дёрнулись, кожа лопнула тонкой россыпью. Двадцать ударов по яйцам следом: свист — ремень сплющил левое яйцо, боль молнией в глаза; свист — правое, кровь смешалась со смазкой.
Тело билось. Пот лил по спине. Слёзы жгли. Глаза дико-распахнуты. Слюна рекой по волосатой груди.
Три часа ада.
Железный Хранитель резко вырывал в реальность: шлепок по лицу — «Глаза на меня!» — шлепок — «Чувствуй этот фаллос до самого нутра!» Кузнец болтался, скользкий от пота и слюны, соски растянуты длинно, яйца отвисли низко и лиловые, фаллос месил дыхание на каждый мелкий вздох, рубцы сочились медленно.
Холодная вода окатила — тело вздрогнуло, очнулось.
Потом вошли жеребцы: два элитных Племенных Быка, двадцатипятисантиметровые жильные чудовища качались тяжело. Первый — в рот: головка ткнулась в губы, ствол растянул челюсти шире, влетел до упора, бугор продавил гортань. Слюна мгновенно смазала бычий член.
Второй пронзил дырку: фаллос выдернули с мокрым чмоком, член влетел в кольцо, стенки разошлись легко — жар облегчения взорвался в нутре, яйца шлёпали по бедру на каждый толчок.
Толчок в рот синхронился с толчком в зад — горло спазмировало, анус трещал, раскрываясь шире, тело моталось между ними, как тряпка.
Жеребцы вывалили по три порции каждый, поменялись местами: сперма хлынула в горло густыми толчками, переполнила рот, потекла с подбородка; нутро затопило рекой, потекло по яйцам, смешалось с кровью.
Молодые бычьи руки терзали огромную тушу — рвали плоть, тискали нагруженные соски, шлёпали распухшую мошонку. Мышцы дрессированно беспомощно сводило.
Потом — внезапно — тело взорвалось. Сперма фонтаном из члена без команды. Туша сложилась пополам. Болевой оргазм разорвал его — густая жижа лужей на бетоне под ним.
Кузнец рухнул в собственную лужу спермы. Отключился.
Холодная вода снова — реальность ударила обратно.
Железный Хранитель раз кивнул, почти одобрительно. «Держись, Горнильный Бык. Разрядки пока нет. Ещё служишь Хозяину. Свежие щенки ждут ошейника и клейма».
Днями позже Кузнец — всё ещё в ошейнике, всё ещё дышащий — клеймит новых щенков Хозяина. Коди и Джакс получают свои метки собственности, выжженные в кожу, статус истинного поголовья скреплён, наконец дворовые звери.
А пока два молодых быка спят слепые в камере, тела ещё гудят от дневной муштры.
Последняя мысль Коди, прежде чем дурманная вода утянула его под: Блядь… тело горит, соски ноют, как свежие щипки, мошонка вспухает жаром, член течёт без рук… почему сейчас, перед сном? К чему, чёрт возьми, Хозяин нас готовит?
За прутьями Джакс дёрнулся в темноте, тяжёлый член уже полутвёрдый у бедра. Если старого быка ломают вот так… что же делают с нами?
===============
Эй, рабы и хозяева,
Вся арка у меня заперта — главы расписаны, без отклонений. Никаких заявок, никаких правок сюжета.
Но я жажду вашего сырого отклика. Выкладывайте: что скручивает вам нутро? Кого вы ненавидите, жаждете или по ком ноете — холодный контроль Романа, слом солдатика Коди или мазохистскую течку Джакса? Скажите, что бьёт по вашей болевой точке стыда, что заставляет тело предавать вас.
Почта mailto:bullbreaker@proton.me
Ваши слова питают огонь — помогают мне копать глубже в ту тёмную жажду, что мы делим.
Оставайтесь внизу, Роман Вульф