Избитые тела Коди и Джакса бесконечно трясло в багажнике внедорожника на вечерних просёлках. Машина влетала в каждую яму, и от любого толчка их швыряло друг на друга — потные бока скользили, члены тёрлись, оставляя липкие следы, яйца бились о холодный металл. Связанные запястья не давали упереться, ошейники сдирали кожу с шей, дырки пульсировали пустотой — там весь день рылись пальцы покупателей.
Зверь сбавил ход, захрустел гравием, заглушил двигатель — тот издох с тяжёлым хрипом.
Дверь распахнулась. Роман выбрался наружу. Фонари заливали особняк: два этажа, белые колонны, кольцо полей вокруг. Ступени крыльца уставлены рабами — живой товар на полмиллиона драхм, горбатящийся на Босса. Замерли в позе «Представься»: ноги широко расставлены, ладони сцеплены на затылках, спины — как штыки, мышцы натянуты, взгляды буравят землю. Рабочий день окончен — Босс никогда не тратил силы зверей попусту: подъём на рассвете, отбой в сумерках. Лакей в фартуке и коротких шортах в окружении старших рабов поместья: Кузнец с низко висящими яйцами, качающимися под набедренной повязкой, чудовищный ствол Старшего Жеребца выглядывает из треугольной стропы, Домашний Альфа с потными слипшимися светлыми патлами и кольцами в сосках — вся верхушка ранчо, рабы, помыкающие рабами.
Вожаки ненавидели друг друга звериной злобой — каждый рвал на себя крохи власти над низшими, чтобы заглушить собственное падение, но яд кипел внутри: тайная тоска по разжалованию — в тупую полевую лямку или в постельные дырки, где отключаешь голову, просто отдаёшься члену или плети — ни бесконечного надзора, ни вины за чужие косяки, удваивающей плеть по твоей мошонке, ни месяцев без разрядки. Оступишься раз — и прямиком на утилизацию, в кубики, на корм настоящим псам. Они видели, как товарищей утаскивали по частям, меняли на молодое резвое мясо. Старший Жеребец помнил, как яйца его предшественника размозжили молотом перед шахтами, а теперь сам стоит часами, член в кобуре вместо того, чтобы покрывать тёлок, сторожит крыльцо, как дворняга, пока гости Босса ржут: «Гляньте на этого Племенного Барана — член больше мозгов!» Эти рабы сдали бы друг друга за кусок мяса или за взгляд Босса — ужас плёл свою паутину, каждый час ожидания — пытка, мошонки набухали жаром, соски вставали, смазка пропитывала повязки, заставляя неловко переминаться, прятать мокрые полосы, мурашки ползли по мошонкам, а унижения копились: только вчера Домашний Альфа на четвереньках слизывал гостевую сперму с ковра под насмешки, воя внутри, я раб как и все, только ниже — вожак значит ближе к плети Босса, ненавижу вас, суки, ненавижу себя за это пресмыкательство… Тишина перед ними гудела ненавистью — каждый косой взгляд — заточка, каждый вдох — проклятие, и они стояли, зная: один неверный шаг — и ты следующий в очереди на утилизацию.
Роман шагнул к Старшине Элитного Барака — крепкому качку в шортах, двадцатисантиметровый, вздутый венами гребень распирал ткань. Роман сдавил мошонку через шорты — яички сплющились под ладонью, перекатились с хрустом.
— Я приволок двух щенков в багажнике. В двойную камеру их, стандартная баланда для новичков, дай им вырубиться — порядок знаешь. Загляни потом за указаниями, как обживутся.
Раб замер истуканом, глаза вниз, голос ровный:
— Да, Сэр. Да, Сэр. Спасибо, Сэр!
Внутри Старшины вспыхнуло пламя: он жаждал этих поддельных крошек власти — новые щенки под лапой, редкие задания Босса, касание его тела, его дыхание. Но ужас обжигал — оступишься, и яйца отрежут на холодную; об этом и кричала хватка.
Роман отпустил мошонку — яички шлёпнули обратно с мокрым хлопком.
— Не сегодня, псы. Разбирайтесь сами.
Роман зашагал к дому. Домашний Альфа — двадцатисемилетний блондин с потными слипшимися на лбу патлами, как у затраханного жеребёнка после драки в стойле, кольца в сосках торчат из фартука — послушно тянулся следом. Роман всегда давал добро на эту гриву: умора смотреть, как пряди застывают в гостевой сперме или свисают, как швабра, подчёркивая ранг домашней сучки.
— Новости?
— Да, Сэр. Хозяин Виктор передаёт, что сегодня заехать не сможет.
Роман фыркнул: Сопляк опять слинял бухать с городскими. Испортил мне вечер. Остановился в коридоре, жар рынка ещё бродил в яйцах — тяжёлых, переполненных после осмотров. Виктор отвалил? Ладно, спущу разок до ужина.
Роман развернулся к лакею, сорвал фартук и шорты одним рывком. Раб мгновенно встал в «Представься»: ладони на затылке, ноги чуть расставлены, ступни скользнули по паркету, замыкая идеальную стойку, тело напряжено — рельефная грудь блестит, кольца в сосках сверкают, тесная клетка впивается в кожу члена.
Роман оглядел клетку — тусклый стальной отблеск, ствол сдавлен внутри, головка вспухла красным.
— И зачем я запер этого никчёмного червяка?.. Да хер с ним. Поллюции были?
— Нет, Сэр. Я не кончаю, как вы приказали, Босс.
— Хороший пёс. Держи послушание под замком.
Роман склонился к уху раба, дыхание опаляло шкуру молодого бычка, рука вывернула сосок почти до крови, растянула до белизны, боль прошила грудь.
— Но если совсем невмоготу — приползи ко мне. Босс всё уладит, помнишь, как ты спустил под плетью по яйцам? Решение всегда есть.
Домашние рабы редко кончали — всегда наготове, текущие сучки, изголодавшиеся по члену. Босс держал двадцать восемь домашних щенков для ебли: они мяли, вылизывали, обсасывали его ствол, вечно наготове, задницы трижды в день промыты, тела умащены до гладкости — изнывали в отказе, клетки кусали набухшее мясо, яйца ныли от переполнения, смазка текла бесконечно, а оргазмы душили их судорогами, глаза умоляли, колени ползли за пощадой, и Босс даровал её или отнимал по прихоти. Домашнего Альфу заперли просто потому, что Роману чесалось засечь, когда верность даст трещину и он кончит без позволения. Лакей метался в ловушке между страхом провала и отчаянной нуждой спустить, зная: оступишься — и плеть по мошонке. А плеть всё равно прилетит — Босс ведь ухмылялся: «Терпи, шлюха — твой заряд только мой».
Запертый член забился дико — ствол вспух, ударяясь о прутья с мокрым хлюпом, головка расплющилась о кольцо, мошонка стянулась в кулак, яйца давили друг друга, смазка тянулась густой нитью от зубьев клетки вниз по стволу, сталь сдирала кожу, боль вонзалась до позвоночника, мышцы живота свело от сучьего жара, но железо душило всё насмерть. Раб тяжело дышал, рвано — мука в соске, эти слова. Соски горели, простата тлела. Сглотнул слюну, внутри молитва: Босс видит мою верность, дарует облегчение…
— Притащи двух азиатов в спальню, пляжных качков. Ты тоже.
Роман шлёпнул его по щеке — раб метнулся прочь.
Роман вошёл в спальню-ебальню (терпеть не мог, когда звери поганят его личное пространство) и быстро разделся — рубашка, штаны, трусы — потом растянулся на кровати. Рабы вошли, пока он устраивался, хорошие псы — пара двадцатилетних азиатов, невысокие плотные смуглые тела, уже голые, только в ошейниках. Роман любил их гладкие, без единой складки дырки — раздвигались даже тугие кольца, безволосые, солёные шкуры. Эти шлюхи даже течь толком не умели — их жалкие азиатские клитор-члены съёживались под взглядом Босса, и это кричало: вы не мужики, просто дырки для пальцев, языки для сосков.
— Порядок знаете.
Роман откинулся на следующие полчаса — ни забот, ни звонков — редкое блаженство свободного человека и обычное состояние раба: отключить звериный мозг, подчиниться вышестоящему.
Пляжные азиатские клиторы раскрыты кулаком
Он вспомнил, как подцепил этих азиатов год назад — тропическое море, балкон с видом на океан. Его свалила лихорадка: трясло ознобом, кашель раздирал лёгкие, мини-«вьетнамская смерть», только вместо соседских стонов и барабанов — оркестр, знойный гипнотический пульс. Днями он валялся в халате на балконе, хилый, потный, глядел на волны, не замечая местных рабов — просто дышал солёным воздухом. Потом приметил двух пляжных мальчишек: местные, лет по девятнадцать, смуглые шкуры в масляном блеске пота, рельефные тела — узкие бёдра, кубики живота, гладкие спины. Гоняли мяч: рывки, прыжки, мышцы перекатывались под кожей, крохотные рисовые члены распирали шорты на выпадах, задницы крепкие, дырки наверняка безволосые. Один забросил высокую передачу — другой выгнулся в прыжке, смех колокольчиком, мокрые пряди прилипли ко лбу. Часами разглядывал в бинокль: искра в глазах, перепалки на местном наречии, толчки плечом, объятия за гол — чистая свободная юность, антитеза рабству. Лихорадка жгла Романа, барабаны в комнате нагнетали запретную тягу.
Консьерж опознал пляжных голодранцев, вышел на их родню, и через пару дней после выздоровления Роман подписал контракты на щенков. Родители учуяли жар покупателя, держали цену твёрдо, но Роман зациклился на отпускных трофеях любой ценой.
Соврал щенкам: «Работа на ранчо, надсмотрщиками над рабами, оплата в фунтах, бараки, настоящий мужской труд — познакомьтесь с боссом: богатый, горячий, молодой жеребец, сияет открытой улыбкой».
Щенки не догадывались, что их продали, скакали в восторге — мальчишеская мечта помыкать скотом. О чём они трещали весь полёт? Роман дремал в бизнес-классе, грезя об их погибели.
Он сам повёз очумевших от новой страны щенков на ранчо.
— Ополоснёмся в реке после дороги.
Сбросили шорты, нырнули — тела сверкали в воде, крохотные рисовые члены болтались на воле, мокрые мошонки блестели. Игривые щенки: брызгались, толкались, дурачились, один ныряет — задница к небу, дырка подмигивает солнцу и миру, другой гогочет, обдавая брызгами. Вылезли сохнуть на солнце, захлёбываясь: «Спасибо, Сэр, классно!» — глаза горят, тела гудят от восторга. Только потом дошло: они купались рабами под взглядом хозяина.
Через час подкатили надсмотрщики. Роман зачитал вслух записки родителей. Шок ударил: глаза вылезли, челюсти отвисли. Рванули голые, мокрые, хватая пляжные шорты — но надсмотрщики смяли их мгновенно: удары по клитор-членам, плети по мошонкам, пронзительный вой, корчи на земле, щенки визжали, бились, кусались, царапали хватающие руки, слёзы летели — но выносливость лопнула быстро, плети хлестали спины, яйца плющили в кулаках, дырки поддались грубым пальцам.
— Мальчики, обожаю вашу беззаботную возню. Радуйте меня и дальше — даже ломать не стану, зовите это продлённым отпуском, без труда, без забот, просто под моим присмотром. Хорошие щеночки? Всё гладко, обещаю. Никаких плетей, никаких чужих членов в глотку — просто играйте как сегодня, оставлю вас свободными внутри. Доверьтесь, ребята — никакой боли.
На другой день снова пляж, но в ошейниках, угрюмые, ноги волочились нехотя, игра сдохла. Роман взбесился: приволок их сюда, чтобы поймать тот настрой? Не вышло. Морил голодом и хлестал, пока своё место не уложилось в головах. Заставил повторить речные забавы: «Видишь, раб, ты всё ещё резвишься для меня — только теперь спина в полосах от плети, в заднице резиновая пробка». Зарок «не ломать» треснул, тупые волчата.
Теперь азарт выветрился, цена их достигла пика — время продавать. Его передёргивало от их прикосновений.
Азиаты застыли мгновенно перед Боссом, глаза пожирали: широкие плечи, высеченный живот с перекатами мышц, член полуобмякший, но тяжёлый посулом. Их мошонки стянулись в горошину, ни капли смазки — бесполезные жёлтые черви оставались вялыми даже при виде совершенства, и стыд жёг напоминанием: вы дырки, детские клиторы на потеху. Почему мой рисовый член мёртв перед этим стволом, все видят мой жалкий бугорок, лакей ухмыляется, мошонка съёживается, зачем лизать тут ноги, если у меня даже не встаёт?
Оба азиата опустились на колени у подножия трона, ритуально-медленно. Тёплые гладкие руки завладели ступнями Босса, большие пальцы мяли своды, прокатывали подъёмы, сжимали пальцы один за другим. Языки подключились: скользили вокруг большого пальца, обсасывали каждый как мини-член, слюна тянулась по коже. Поднялись к икрам — ладони растирали мышцы, языки лизали солёный пот под коленями. Бёдра Босса напряглись — азиаты раздвинули шире, руки гладили внутреннюю сторону, языки тянулись: медленно, мокро, вверх от колена, неспешно задевая под мошонкой. Спирали по животу вокруг пупка, по рёбрам, языки прокладывали мокрые тропы. Наконец грудь: ладони мяли тело Босса.
Роман простонал:
— Соски…
Щенки кинулись к соскам — языки кружили по ареолам, губы сомкнулись в ритмичном обсасывании. Соски Романа горели, все постельные рабы вышколены под его вкус. Они лизали и сосали бесконечно, челюсти ныли от монотонности, губы трескались. Дашь маху? Босс свирепел, хлестал того, кто сбил настроение. Азиаты справлялись блестяще: один обводил языком, другой нежно кормился, слюна блестела на груди. Роман сжал в кулаке волосы первого — вдохнул сладкий запах кожи головы, вмял в грудную мышцу:
— Обрабатывай сосок, языком его.
Руки бродили по коже Босса — горячей, упругой, мышцы взбрыкивали под пальцами, солёный пот обжигал языки, слюна смешивалась в липкую пену, челюсти сводило, язык немел от кружения, но без остановки, руки и рты поклонялись — каждый сантиметр Босса согрет, каждый волосок на груди задет губами, соль жгла горло, кашель подкатывал, но его давили. Жар Босса впитывался в их поры, собственные дырки сжимались от пустоты.
Большой член Босса поднялся — рабская страсть и любовь, касание, о котором они грезили день за днём. Азиаты не отрывались. Лакей истуканом. Дневная одежда Босса сброшена. Свободная рука опустилась, азиат прочёл намёк, подставил зад под ладонь. «Умный щенок», — промычал Роман от удовольствия, дырка хоть и тугая, но уже текла. Пальцы вошли легко — сначала один, растягивая кольцо с мокрым хлюпом, стенки взвизгнули, жар расцвёл внутри, азиат заскулил в сосок Босса, тело дёрнулось, но удержалось. Добавился второй — вонзились глубже, простата отозвалась мягким шлепком, боль пульсировала вперемешку, дырка сжималась, выдавливая смазку, раб трясся, слюна слетала с губ. «Соси сосок, теки для меня», — рыкнул Роман, мошонка щенка стянулась в кулак, тот выгнулся сильнее, глаза умоляли: глубже, Босс. Третий протаранил — боль растяжки рвала, стенки натянулись почти до разрыва, нутро полыхнуло огнём, азиат глухо взвыл, зарывшись в ареолу, мурашки по спине, Босс ощутил дрожь, дырка щенка ритмично хватала пальцы, как рот — член.
Низкорослые рабы удобны — член, дырка, любая часть под рукой. С большими жеребцами вечно неловко.
— Член!
Лакей кинулся — заглотил по самый корень. Вышколенный верный бык: никогда не испортит блаженство Босса.
Горло раба растянулось добела: толстый раскалённый член Босса вошёл до основания, головка пробивала глотку насквозь, каждый вдох рваным всхрипом через нос: рот забит мясом под завязку. Нос вжат в мокро-солёные заросли: волоски щекотали ноздри, шкура слиплась от пота, вонь густая, звериная — целый день пахоты, пот, мускус хлестали в нос раба, слюна текла струями по яйцам Босса.
Мышцы горла сработали сами, без команды: сначала судорога как рвотный позыв, но сжатая в глубокий мокрый зажим, утягивающий ствол ещё дальше. Потом медленная волна глотка от основания к кончику: корень языка вверх, мягкое нёбо, полная глотка — глоток, как огромный кусок стейка без выхода. Каждое сглатывание доило член, выжимая свежие сгустки смазки, обжигавшие горло по пути в желудок.
Низ языка распластан, дрожит от натуги — раб водил им из стороны в сторону вдоль вены, набухшей, пульсирующей, твёрдой как сталь. Губы кольцом у корня в вакуум: Босс чуть вышел, щёки втянулись, член со шлёпом снова вбился в горло до боли. Слюна пенилась, пузырилась, капала из уголка, тянулась к яйцам Босса, тяжело бьющим по подбородку.
Рот — горячая мокрая пещера: вкус горький, смазка с потом. Раб вдыхал полной грудью этот мускус — животная нота мочи кружила голову, собственный член дёргался, роняя смазку на пол, но всё внимание — на члене Босса.
Горло сжалось крепче: судорога — судорога — судорога в поршневом ритме. Раб почуял, как головка в самой глубине вспухла, утолщилась, понял: сейчас. Горло раскрылось дырой, член извергся: первая струя опалила глотку, густая, солёная, горячая; вторая глубже; третья, четвёртая хлынули через нос и рот. Раб глотал жадно, давясь, держа корень до последней капли, высосал дочиста, отполировал языком, не отрываясь, пока всё не вычистил.
Горло в огне, рот онемел, язык одеревенел, но в нутре звериная грязная радость: накормлен. Пик слива спермы, вершина никчёмной жизни.
Все застыли. Азиаты бросили соски, головы кротко легли на грудь обмякшего Босса, руки медленно гладили живот, смакуя нужную службу — тёплую кожу, солёный пот. Роман рыкнул: «Сука!!!!» — пальцы в дырке азиата застыли.
Лакей медленно снял горло с члена, нить спермы от губ к головке. Голова уткнулась в бедро, глаза с обожанием на гаснущий ствол — любовь, зависть, благоговение. Стержень зависимой жизни.
Пять минут тишины: Роман уплыл к рыночным щенкам, к морю, к сброшенной одежде. Рабы вслушивались в дыхание, готовые сосать, подставить зад, отдать жизнь.
Роман резко выдохнул, поднялся.
— Ты, — ткнул в опустевшую дырку азиата, — в душ со мной. Ты — выеби лакея как следует, он своей глоткой заслужил. Помнишь, козёл, тебе кончать нельзя?
Роман ухмыльнулся лакею — тот кивнул, клетка дёрнулась.
Душ ошпарил тела. Азиат (редкое блаженство горячей воды) медленно намылил Романа: пенные ладони гладили кожу, мяли плечи, живот. Крохотный азиатский клитор-член стоял колом от такой чести, бёдра дрожали от каждого касания Босса. Намыленный палец вторгся в дырку щенка — хоть и тугую — провернулся внутри, разнося жжение, раб тихо заскулил, стенки сжали палец. Роман притиснул маленькое смуглое тёплое тело к груди, член тыкался в живот, но не от жажды ебли — чистая власть: тёрся о гладкий торс, щипал соски, мылил яйца. Раб заливался краской, дырка пульсировала, жар пальца жёг, мошонка сжималась судорогой.
Тем временем второй азиат с лакеем застыл, потерянный: жалкий азиатский клитор-член печальным бугорком, а высокоранговый Домашний Альфа — глава дома, рельефный, член в клетке — нагнулся по-собачьи, половинки раздвинуты, розовое кольцо дырки пульсирует, изголодавшись по члену. Босс в душе — постону погромче… подою этот креветочный член своей профи-дыркой, заставлю мелкоту спустить — настучу за нарушение, замышлял лакей. Азиат входил медленно — крохотный рисовый член со шлепком поглощён, дырка лакея ритмично доила стручок, но без разрядки: клетка грызла набухший ствол, яйца ныли тупым огнём, живот свело узлом. Бля, почему простата полыхает, будто меня пашет жеребец, но не кончаю, смазка реками по бёдрам, эта креветка ебёт меня, стыдно стонать под рисовым членом, я глава, а гнусь под низкой шлюхой, слёзы жгут, но бёдра подаются назад… блаженство. Азиат тем временем покраснел до корней волос, ошарашенный стонами старшего раба, бесполезный жёлтый червь утонул в дырке по самые яйца, толчки отдавали болью в яйца — кончать нельзя, Босс накажет, но мошонка налилась жаром: Почему мой детский клитор кроет главу дома, он выше, чувствует мой жалкий бугорок, стонет, будто я жеребец, но все видят мой смешной член, ебу его сквозь стыд, вены пульсируют, его простата доит меня, яйца в огне, но кончать нельзя — иначе плеть по рисовому члену, смазки без конца, он стонет, я ничтожество…
Роман вытерся, направился в комнату. Щенок всё долбил лакея, верный щенок — ритмичные хлюпающие толчки, лакей стонал под креветочным азиатским членом — пёс, обезумевший от голода.
— Вон, шлюхи. Ужин на веранде через двадцать.
Азиат выдернулся — лакей охнул, глянул на лужу на полу, слизал смазку языком без рук. Рабы выскользнули за дверь, в полутёмном коридоре замерли, переглянулись — облегчение обрушилось: плеть миновала, Босс доволен. Азиаты засекли текущий член лакея: ствол распирал прутья, белые следы на коже, яйца красные от напряжения. Лакей оглядел их печальные рисовые члены. Азиаты переглянулись, зависть к лакею вспыхнула: Босс накормил его семенем, а их дырки оставил пустыми, невыебанными. Они знали друг друга насквозь: просто дырки Босса, текущие без оргазма, мошонки ныли, разочарование жгло хуже плети. Бля, он видел, как я стонал под этим креветочным азиатским членом, видел мою раскрытую дырку, стыд голый перед этими низшими, мы все шлюхи, но Босс сегодня слил в меня… думал лакей. Рабы засуетились по делу: промыли дырки и тела до чистоты, чтобы через двадцать минут вернуться в строй, надеясь, что когда-нибудь их выебут или дадут кончить, а пока давясь отказом и разочарованием.
Роман ужинал в одиночестве на веранде — сочный стейк, виски искрился в свете лампы, степной воздух прохладен. На коленях перед ним ждал указаний Старшина Элитного Барака, ладони на затылке, шорты в обтяжку на бёдрах, дыхание ровное, но яйца от близости Босса налились наверняка. Роман медленно жевал, смакуя покой — вилка с куском стейка, глоток виски, взгляд раба: Породистый пёс, верное тело, готов к команде. Близость преданной дворняги согревала ночь.
Щенки в камере, дырки под замком
Голый раб в шортах открыл багажник — Старшина Элитного Барака, качок весом в сто килограммов, кольца в сосках блестят, стальной ошейник «ЭЛИТА» давит шею, рельефные бритые грудные мышцы сияют.
— Вон, бычки!
Старшина выволок щенков за ошейники, тела свежего мяса одеревенели в дороге.
Коди вывалился первым — ноги подкосились, глянул на раба: кольца в сосках твёрдые как гвозди, атлетическая туша, ошейник — жестокая сталь. Бля, сломан, как сломают и нас, но качок, Босс его ценит…
— Встать! Замри!
Старшина обошёл, придираясь, новички покрылись мурашками от холода: схватил член Коди — сдавил ствол, оттянул крайнюю плоть, проверил щель; покатал мошонку в ладони. То же с Джаксом — конский член взвешен, яйца смяты.
— Свежие молодые необъезженные бычки. Босс приволок породистый товар как всегда. Вы низшее мясо для труда и ебли. Ни имён, ни воли — только приказы и плеть за ослушание. Забудьте про свободу: члены, дырки — собственность Босса. Зовите меня «Сэр». Молчите всегда. Ясно?
Коди и Джакс дрожали истуканами: стволы липкие от смазки, стыд кольнул под рёбра, ночной холод набирал силу.
— Да, Сэр.
Мошонка Джакса ещё ныла после рынка, соски встали от холода — унижение стоять под взглядом сломанного раба, что небрежно тискает его конский член как инвентарь.
— Да, Сэр.
Шлёпнул обоих рабов.
— Громче, чётче! Ещё раз!
— Да, Сэр!
Щека Коди горела, но голос окреп — мышцы живота отпустило от спокойствия команды, ствол чуть дёрнулся, внутри сладкое жжение — наконец-то правила, не рыночный хаос.
— Лучше. Знайте своё место, щенки.
Новые рабы плелись тропами поместья в полутьме — мимо теней конюшен, где тёлки мычали в ожидании семени, мимо бараков, где храпели полевые мулы, воняя потом и землёй. Сумрак скрывал всё, кроме силуэтов зданий и редких ламп, тишина упорядоченная, спокойная — ни рыночного рёва, ни щелчка плети. Коди уловил структуру: армейское эхо, ночные вахты, ровный шаг, чёткие приказы без воплей — просто марш к нарам, мышцы расслаблялись.
Наконец втиснули в тесную комнату, рассечённую толстыми прутьями — двойные нары, тонкие колючие одеяла воняли плесенью и хлоркой, на полу миски с бурой баландой, в углу ржавая дыра-параша, воздух густой от хлора, пота и старой мочи. Чисто, функционально — рабская жизнь как есть: дощатые лежаки, миска с водой, отрубной хлеб. Коди и Джакс синхронно выдохнули с облегчением — наконец-то сон — но отчаяние накрыло: падение свершилось, вчера рыночные ребята, сегодня чья-то купленная собственность в камере.
— Отдыхайте сегодня. На колени, руки на затылок.
Рабы рухнули мгновенно — колени вгрызлись в дерево, ладони сцеплены, тела напряжены, члены висят напоказ. Коди ощутил сквозняк у дырки, стыд кольнул в груди — выставлен напоказ перед сломанным рабом, но поза успокаивала как муштра.
Джакс трясся от страха, мошонка качнулась — унижение стоять на коленях перед таким же рабом, но внутри что-то шевельнулось: наконец-то правила.
— Здесь вы самое дно. Ниже только прикованные полевые мулы да тёлки на племя. Завтра дрессура выбьет из вас бунт. Молчи, слушай, подчиняйся. Члены встают только по команде Босса, дырки раскрываются его пальцам. Не тот взгляд? Яйца в тиски. Созданы служить: сегодня жеребцы, завтра шахты, запчасти.
Раб сунул каждому в рот бутылочку с соской — горькая густая жижа.
— Сосите быстро, отбросы, нет времени — Босс ждёт.
Коди сосал — тепло разлилось по венам, голову повело, вспышка рынка: щенок над миской с водой, щели тёлок, члены жеребцов, тяжёлые мошонки качаются, плеть со свистом по яйцам бунтаря… стыд размыл взгляд, глаза поплыли.
Джакс глотнул, скорчился — горечь обожгла горло, мир закружился горячим хаосом, унижение сосать соску на коленях по-девчачьи.
— Транки вас успокоят, щенки — знаю, ваши молодые тупые черепушки штормит: не верите, что теперь вы чья-то собственность. Но я выбью из вас эту дурь. На нары. Напоминаю: не дрочить, не кончать. Кара лютая. Не проверяйте, доверьтесь.
Рабы рухнули на жёсткие доски. Тянуло коснуться через решётку: сжать плечо, схватить руку — капля тепла в аду. Но шорты Старшины, плеть на ремне, его взгляд наводили ужас, стыд перед братом: вдруг он не простит рыночную слабость, мою раскрытую дырку, мой стояк от чужой руки? Прутья разделяли.
— Спать, щенки.
Коди зарылся в колючее одеяло — ещё прошлой ночью валялся голым на соломе, бродячий пёс, — мышцы ныли, вспышки дня: рыночные пальцы в дырке, шёпот «да, Сэр», нежное касание Босса к стволу. Варево ударило — тепло расцвело, веки налились свинцом, мир поплыл кашей из члена, зада, стыда. Джакс через решётку напротив, конский член обмяк, висит, во сне тощие рёбра как скелет, но я видел его твёрдым на рынке, он видел мою растянутую дырку, видел, как я шепчу «да, Сэр», как таю под рукой Босса по-щенячьи, бля, почему щёки горят от этих воспоминаний, почему перед глазами его оттянутые яйца, почему ствол от этого дёргается? Босс купил нас в паре, заперли в камере, но он видел, как я покорился, думает: «солдат слабак, не жеребец, просто послушная дырка» — или нет? Хорошо, что он спит, не видит, как мой ум плывёт от транка, Джакс… Босс… раб? Стоп, почему мошонка тяжелеет, почему тянет к нему через решётку? Бля, Коди, завязывай, это химия как ошейник, мы сломаны теперь, но я крепче… или уже нет? Что он подумает обо мне завтра, засечёт мои вставшие соски, текущий ствол? Ненавижу эту решётку между нами, ненавижу себя за эти мысли, они плывут… Босс.
Час спустя вошёл Босс, следом Старшина. Старшина сдёрнул одеяло с Джакса — худое тело дёрнулось во сне, конский член беспомощно обвис между тощих бёдер.
Роман осмотрел: палец по рёбрам, яйца легко сжаты.
— Этот на племя, так что начинай Племенной Стимулятор-Зверь. Жаль, да — нравится мне его мальчишеское сложение, но надо качнуть рыночную цену. И полдозы Капли Преданности — он мазо, нужен толчок, чтоб расцвёл.
Капля Преданности идеальна для щенков-мазо вроде Джакса: химия превращает боль в блаженство, тело жаждет плети и члена, рассудок сваривает боль с любовью к Боссу; пара доз — и он приползёт, моля о плети, «ещё, Босс». Этот жеребец-осеменитель будет рыдать в экстазе под плетью по яйцам, а потом затопит тёлок, не ведая, что судьба решена: через год — племенной аукцион, новый владелец раздавит остатки воли, а Роман срубит двадцать тысяч чистыми.
Старшина стянул одеяло с Коди — крепкое тело расслаблено, соски встали.
— О, этот сладкий солдатик — моя игрушка.
Пальцы Босса прошлись по груди, животу, задержались на члене — ствол дёрнулся во сне.
— Обоим — Капли Сосковой Шлюхи. Держи их здесь, никакой болтовни с другими рабами, только дрессировка, заклейми за неделю. Доложи о бунте, но чутьё говорит — пойдут гладко.
Старшина перевернул Джакса на живот — тощие половинки раздвинуты, розовая дырка подмигнула во сне. Шприц вонзился резко — Племенной Стимулятор-Зверь в ягодицу, Джакс глухо застонал от глубокой иглы, тело дёрнулось, цепляясь за сон. Потом Коди — крепкий зад раздвинут, укол в мышцу бедра, солдатский стон вырвался сквозь сон, мышцы рефлекторно сжались.
Полный удар варева — и стволы вспыхнут сталью без команды, яйца нальются тяжестью апельсинов, вздуются, соски запульсируют огнём, дырки начнут сжиматься в ритме, смазка потечёт рекой, сперма запузырится в яйцах, мышцы задрожат от жажды — химия сломает изнутри, заставит течь и молить без слова Босса. Но время ещё нужно.
Роман ощутил нехватку — не хотелось бросать Щенка-Солдата. Без Виктора вечер скучен. Глянул на Старшину:
— Раздевайся, на колени. Спусти в ладонь. Быстро, без проволочек.
Раб содрал шорты, рухнул на колени — схватил двадцатисантиметровый, вздутый венами член, бешено задрочил, зная риск промедления. Ствол вспух, головка заблестела, кулак бил по яйцам, боль. Роман зашёл сзади, взъерошил ему волосы, но глаза прикованы к спящему Коди.
Раб простонал — сперма струями в ладонь, густая, горячая, липкая.
Роман к разинутому рту Коди, раздвинул губы пальцами:
— Накорми щенка, приучай к вкусу семени.
Старшина осторожно влил в рот Коди, губы причмокнули, зачавкали.
— Глотай, щенок, — проворковал Роман, размазывая остатки по сонным губам. — Сладких снов.
Старшина завидовал Коди — жаждал вкуса семени, нежности Босса, и тайком лизнул ладонь, пока Босс не видел.
Рабы спали под транком, не ведая, как Босс плетёт их судьбу.
Коди ёрзал во сне, соски встали, ствол сочился смазкой — почему яйца горят, почему мошонку распирает само собой, что за вкус на губах, слабый, въедливый, солёный, густой, Босс… я раб.