Веранда огибала заднюю часть главного дома ленивой рукой, утопая в мягком свете вечерних фонарей, что свисали с кованых крюков. Роман Вульф откинулся в плетёном кресле — простые брюки и рубашка цвета хаки удобно облегали крепкое тело. В воздухе стоял слабый привкус остывающей земли и далёких конюшен, смешанный с низким стрекотом сверчков. На деревянном столе рядом потела недопитая бутылка пива. Он поднял взгляд на приближающиеся шаги — знакомые, лёгкие — и уголок его рта дёрнулся в маленькой, искренней улыбке.
Виктор Кейн шагнул в свет, светлые волосы взлохмачены, как всегда, мальчишеская ухмылка сверкнула фирменными ямочками. В свои двадцать пять он держался как качок, так и не перебесившийся: метр семьдесят восемь поджарых, рельефных мышц, упакованных в выцветшие «Левайсы» и тесную футболку с поблёкшим принтом какой-то рок-группы. Голубые глаза искрились тем самым игривым огоньком, но Роман уловил под ним тонкую усталость. Кожа тронута лёгким загаром от дней в дороге, а щетина на челюсти говорила, что он пропустил бритьё-другое. Виктор выглядел живым, чуть помятым, но магнетичным той непринуждённой манерой, что всегда притягивала людей. Роман машинально окинул его взглядом: широкие плечи, небрежно закинутый на руку рюкзак, потёртые «конверсы», поднимавшие лёгкую пыль. Да, это Виктор — его Виктор — вернулся из очередного хаоса, за которым гонялся на этот раз.
Виктор бросил рюкзак у двери и шагнул вперёд, ухмылка стала шире.
— Эй, дружище, рад тебя видеть.
Улыбка Романа держалась миг — тёплая, настоящая, из тех, что приберегают для старых связей. Потом заострилась. Он поставил пиво с нарочитым стуком.
— Да? И где же тебя черти носили?
Виктор замер на полушаге, потёр затылок со смущённым смешком. Он не ощетинился — просто признал.
— А, чёрт. Прости, бро. Свинья я, что так пропал.
Роман приподнял бровь, выжидая. Виктор вздохнул, подтянул стул и опустился в него с усталым стуком.
— Напал на след кое-чего. Пришлось гнать в глушь на скаутскую работёнку. Сам знаешь, как оно бывает.
Роман медленно кивнул, прищурился.
— Не смог пройти мимо?
Виктор покачал головой.
— Не-а. Семья там сбывала своего пацана. Надо было разобраться.
— Связь там дерьмо, — добавил Виктор, откидываясь назад. — Пару дней туда, три обратно. Я выжат.
Роман снова взял пиво, сделал медленный глоток.
— Рассчитываешь наварить?
Виктор кивнул, глаза чуть загорелись.
— Да, тьфу-тьфу.
Роман поставил бутылку.
— Так что — пацан? Купил его?
— О, да. — Тон Виктора стал по-деловому небрежным. — Тёмный там народ. Никаких вольных замашек. Пацан сосал члены направо и налево.
Роман склонил голову.
— Уже перепродал? Прибыль в кармане?
Виктор покачал головой.
— Не-а, привёз с собой.
Интерес Романа вспыхнул, короткое «О!» сорвалось с губ.
— Где он?
Виктор мотнул большим пальцем через плечо.
— В кузове.
— Покажешь товар?
Виктор тихо хохотнул.
— Само собой. Но… есть чего пожрать? Помираю с голоду.
Роман мягко усмехнулся, махнул рукой.
— Лёгкая закуска под пиво и холодное мясо для мастера Вика. — Он чуть повернулся, голос заострился, когда он позвал: — Домашний Альфа. У Виктора пацан в кузове. Приведи его сюда.
Стол быстро заполнился: нарезка, сыр, хлеб, ещё пиво. Роман и Виктор чокнулись бутылками, разговор скользнул в лёгкую болтовню. Гонки, в которых участвовал Виктор, общие знакомые, последние тренды рынка. Ничего глубокого — просто трёп, пока ждали. Пиво уходило медленно. Веранда казалась почти обычной — двое старых приятелей наверстывают упущенное.
Потом появился Домашний Альфа. Двадцать семь лет, тело гладкое и подтянутое, короткие шорты и фартук облегали фигуру. Он двигался с отработанной чёткостью, вывел парня на свет и поставил точно по центру, под сияние фонаря. Потом опустился на колени без единого слова, глаза прикованы к полу, застыл на месте, как мебель.
Парень стоял там. На вид восемнадцать, может, девятнадцать. Крепкая деревенская порода, выведенная работой по хозяйству, не качалкой: широкие плечи, плотная спина, тело, заточенное под труд. Светлые волосы взлохмачены, словно он сотню раз провёл по ним рукой. Открытое лицо с прямым носом, живые глаза, слабые веснушки рассыпаны по щекам и переносице. Неровный загар от рукавов и воротников метил кожу, губы потрескались от дороги. Он переминался с ноги на ногу, руки беспрестанно ёрзали. Они висели по бокам, сплетались впереди, снова падали. Глаза нервно метались от стола к мужчинам и тут же отскакивали прочь. Он походил на телёнка, которого приволокли на рынок, слишком тупого, чтобы учуять убойный пистолет. Голод читался сразу — зрачки впились в еду. Кадык дёрнулся в тяжёлом глотке. На нём были выцветшие джинсы и стоптанные кроссовки, простая футболка туго натянута на груди и плоском животе. Он не держал позу и не устраивал представления — просто стоял, выставленный под светом, совершенно потерянный в этой тишине.
Роман скользнул быстрым взглядом по парню, затем обратно к Виктору. Поднял пиво, снова чокнулся, откусил сыра. Небрежно, не торопясь. Парень пока не был в центре внимания.
— Ты тащил его всю дорогу одетым? — спросил Роман ровным тоном.
Виктор кивнул, закидывая в рот кусок хлеба.
— Ага. Глушь, чувак, — сам знаешь, рабов там почти не видали. Нагота — большое табу у этих праведников.
Роман хмыкнул.
— Пацан всю дорогу нервничал?
— Капитально. — Виктор пожал плечами. — Не хотел злить местных, так что держал его одетым. И без ошейника. Лишнее внимание ни к чему. Знаешь, как эти рабочие артели друг за дружку держатся, — добавил он, отхлёбывая пиво.
Роман чуть подался вперёд.
— Родители сбыли его по дешёвке? Чтоб не позорить семью?
Виктор кивнул.
— Ага. Грустно, да? — Он помолчал, потом сменил тон. — Но ты глянь на него. Крепкий бычок. — Не переставая жевать, он добавил: — Слишком вымотался за рулём, чтоб его опробовать.
Роман приподнял бровь.
— Не девственник? Не сбивает цену?
— Не-а, не девственник. — Виктор откинулся назад. — Родители сплавили его, потому что он сосал член в сарае. Наверняка и в зад давал. Эти деревенские бычки. Гормоны через край, трахают всё, что движется, — сказал он с пренебрежительным жестом.
Он повернулся прямо к парню:
— Так что, не девственник, а?
Парень молчал, никакой реакции. Просто стоял под фонарём, как скотина на помосте.
Виктор вернулся к своему:
— Дорога меня доконала. Я просто вырубился. Но он смирный, — сказал он. — Не пытался дёрнуть. Связал его, ясное дело, но без драмы.
Роман небрежно кивнул в его сторону.
— Вик, глянь, как пацан реагирует. — Потом, без обиняков: — А покупка у тебя удачная.
Глаза Виктора загорелись голодом, он закинул ещё кусок.
— Хочешь взять его на ночь? Я не большой любитель молодняка. А ты вроде на них падок.
Парень слышал всё. Небрежные разговоры о его девственности, о том, что кто-то «возьмёт» его сегодня ночью. До конца это не укладывалось в черепе. Сама мысль — что его вот так используют, передают из рук в руки для постельных утех, пока двое мужчин пьют пиво и смеются, решая его судьбу, — резко сталкивалась с его деревенским мирком. Не чистый страх — оглушённое смятение. Дыхание стало глубже. Грудь тяжело вздымалась и опадала. Инстинктивная защита. Всё так же молча, всё так же стоя. Но член шевельнулся раз в джинсах, и краска, ползущая вверх по шее, говорила: тело понимало то, что разум отказывался принять.
Виктор подмигнул Роману, легко и поддразнивая, прощупывая воздух этим дружеским подколом.
Первая исповедь
Фонари веранды отбрасывали длинные, тёплые тени на дощатый пол. Бутылки тихо звякали, пока Роман и Виктор допивали ещё по одной. Виктор вгрызся в кусок хлеба, жуя с ленивым довольством человека, который наконец сел после слишком долгих часов в дороге. Роман откинулся назад, перекинув одну руку через спинку кресла, и смотрел на парня, застывшего под светом.
Дыхание пацана изменилось. Глубже. Сбивчивей. Почти загнанное. Пот промочил футболку тёмными пятнами под мышками. Спереди на джинсах проступал набухающий бугор, которого не было двадцать минут назад, ткань туго натянулась поверх вздувшегося ствола. Веснушчатые щёки горели багровым, жар расползался вниз по шее к вороту футболки. Слёзы уже стояли в уголках глаз, но он их не утирал. Просто стоял, руки подёргивались по бокам, застрявший между «бей» и «беги» и чем-то худшим — капитуляцией.
Роман сделал медленный глоток пива, не сводя глаз с парня.
— Когда я смотрю на такого вот пацана, — начал он, голос низкий и размеренный, — крепкая спина, прямой член, глаза ещё полные огня — я вижу не ошибку. Я вижу судьбу в человеческой коже. Узкие бёдра, жилистые руки, соски, что встают в ту же секунду, как по ним пройдётся воздух, член, что набухает толще для кулака незнакомца, чем когда-либо для пизды, — всё кричит: скотина, наряженная под человека. Свободные люди не заливаются багровым, когда их сгибают и выставляют дырку напоказ. Свободные люди не текут смазкой от одного взгляда. Эти парни — стреноженные жеребцы: мышцы, агрессия, а внутри — пустота, ждущая цепи.
Он помолчал, давая словам осесть.
— Рабы не такие, как мы. Мы рождены править. Они рождены животными: голод, ебля, страх. Это их операционная система. «Свобода» — просто сбой, которому общество слишком долго давало крутиться. Представь волка в городской квартире. Воет, дерёт стены, сходит с ума без поводка. Вот они на воле: дерутся, пьют, тратят сперму впустую. Внутри — пустота. Ярость, стыд, слёзы — это не бунт. Это природа кричит: Возьми меня. Сломай меня. Покрой меня.
Взгляд Романа заострился.
— Мы, хозяева, видим это в ту же секунду, как они выходят на помост. Свежее мясо краснеет, член твердеет под осмотром — тело уже знает своё место, даже если разум сопротивляется. Свобода была для них пыткой. Она грызла их изнутри, пока они не начинали грезить о плётках, ошейниках, члене в дырке. Они не люди. Они скот — рождённый ползать, лизать, кончать от боли. Мы чиним сбой: ритуалы, ложная надежда, медленный обвал, пока они не завоют «Хозяин».
Он сделал ещё глоток, голос просел мягче, почти доверительно.
— Мы вкладываем душу, лепя полезных животных. Никто нас не благодарит. Мы остаёмся одни в этом труде. Всё, что нам достаётся, — тёплые дырки, сжимающиеся вокруг нас, прибыль от проданных сломанных тел и тихое удовлетворение от того, что даёшь им смысл. И всё. Никаких парадов. Просто работа — и иногда их благодарные слёзы, когда они наконец понимают.
Виктор тихо присвистнул, закинув в рот ещё кусок сыра.
— Жёстко, чувак.
Роман только пожал плечами.
— Правда обычно жёсткая.
Грудь парня тяжело вздымалась. Единственная слеза вырвалась на волю, прочертила дорожку по веснушчатой щеке, повисла на линии челюсти, потом упала. Джинсы теперь заметно топорщились. Ткань туго натянулась поверх набухшего ствола, влажное пятно у кончика темнело и расползалось. Яйца ныли под тугой джинсой. Живот сводило накатывающими спазмами. Казалось, он вот-вот рухнет.
Роман склонил голову.
— Прав я, щенок? Ты ведь уже это чувствуешь?
Губы парня задрожали. Он открыл рот, закрыл, попробовал снова. Голос вышел надтреснутым, едва слышным.
— В-вы… правы… Хозяин.
Слово «Хозяин» упало камнем в стоячую воду. Парень вздрогнул от собственного голоса, но не остановился, слова посыпались быстрее, голые, дрожащие.
— Когда вы смотрите на меня… я это чувствую. Рождён рабом. Узкие бёдра, соски твёрдые от одних ваших глаз, член… член набух у меня в штанах прямо сейчас, тяжелеет от ваших слов — будто тело уже знает. Родители застукали меня… как я сосал член в сарае, в переулках… и продали. Это клеймо. Тело всегда знало. Член никогда не вставал на девчонок так, как вставал, когда мужики меня унижали. На «свободе» парни завидовали моим плечам, моей силе… но внутри… всегда пусто. Я не понимал. А теперь стою здесь, и вы видите, как промокло моё бельё, как с меня течёт от одного вашего голоса… спасибо за урок… спасибо…
Руки дико тряслись, когда он зацепил большими пальцами пояс. Джинсы соскользнули по мускулистым бёдрам, собрались у лодыжек. Следом футболка. Стянута через голову одним дёрганым движением, обнажив гладкую, крепкую грудь, плоский живот, соски уже встали, тёмные и твёрдые. Он переступил через джинсы, скинул кроссовки и носки неловкими, торопливыми движениями.
Голый, если не считать промокших трусов.
Он выпрямился. Посмотрел прямо на Романа. Потом на Виктора. Потом снова на Романа. Глаза остекленели от слёз и чего-то более тёмного.
В голове одно слово било, как молот по стали:
Сейчас.
Одним движением он содрал трусы, обнажив молодой член. Руки медленно поднялись. Пальцы сплелись на затылке. Локти широко. Грудь приподнята. Ноги расставлены на ширину плеч. Осмотр — без команды.
Член тянулся вверх, толстый и налитый, нить смазки тянулась из щели. Яйца висели тяжело, поджатые от стыда и возбуждения. Розовая дырка моргнула раз под светом фонаря, когда зад невольно сжался.
Виктор издал тихий одобрительный смешок.
— Ну ни черта себе.
Роман не улыбнулся. Просто изучал парня. Каждую дрожь, каждую каплю пота, каждое постыдное подёргивание члена.
Потом заговорил с Виктором, не отрывая глаз от трясущейся фигуры.
— Не против, если я осмотрю твой приз?
Виктор развёл руками.
— Бро, я ж сказал. Он твой на ночь. Делай что хочешь. Только не угробь товарную стоимость.
Роман поднялся плавно. Пересёк веранду четырьмя неспешными шагами.
Остановился в каких-то сантиметрах от парня.
Пацана трясло так, что зубы стучали. Каждый вдох звучал как сдержанное рыдание.
Роман протянул руку.
Грубые подушечки пальцев прошлись по линии челюсти парня. Мягко. Почти нежно. Парень дёрнулся, словно его ударили. Потом подался в касание. Едва-едва. Инстинктивно. Щёки вспыхнули жарче под большим пальцем Романа.
Рука Романа скользнула ниже. По ключице. Через грудь. Большой палец медленно, с нажимом, растёр вставший сосок. Парень охнул. Резкий, надломленный звук. Сосок затвердел сильнее под мозолистой подушечкой, сжался туго. Живот свело. Вниз по плоскому животу. Ладонь Романа скользнула по дорожке тонких волос ниже пупка.
Роман обхватил яйца парня. Тяжёлые. Тёплые. Поджатые туго к паху. Медленно перекатил их в ладони, взвешивая мошонку, как фрукт на рынке. Пацан заскулил. Колени подломились на миг, прежде чем он удержался. Щёки полыхнули глубже. Свежие слёзы пролились, прокладывая путь сквозь пот на челюсти.
Роман склонился, голос низкий, только для парня.
— Хороший щенок. Быстро учишься.
Он чуть повернул голову, говоря через плечо парня коленопреклонённому Домашнему Альфе.
— Подготовь его к ночи. Выбрей всё вокруг члена. Дочиста. — Его большой палец снова огладил мокрую щёку парня, и свежие слёзы перекатились через палец. — Щетину на лице оставь. Мне нравится.
Парень всхлипнул один раз. Тихо. Разбито.
Роман дал яйцам последнее мягкое пожатие, потом отступил.
— Забирай.
Домашний Альфа поднялся молча, пристегнул короткий поводок к запястью парня и увёл его в дом. Голая спина блестела от пота. Ягодицы напрягались с каждым шагом. Член похабно покачивался, всё ещё капая.
Роман вернулся в кресло, взял пиво, сделал долгий глоток.
Виктор смотрел на него с кривой ухмылкой.
— С возвращением в игру, а?
Роман только улыбнулся. Маленькая улыбка, довольная, опасная.
— Игра и не прекращалась.
Ночной выбор Виктора
Фонари веранды притухли до низкого янтарного свечения. Пустые бутылки стояли рыхлой кучкой на столе; на тарелках остались только крошки и пара одиноких оливок. Ночной воздух нёс слабый запах сена и далёкого конского пота из конюшен.
Виктор потянулся, суставы хрустнули, потом подался вперёд, опершись обоими локтями о стол. Голубые глаза блеснули ленивым голодом.
— Бро, — сказал он, голос низкий и непринуждённый, — дашь мне на ночь Кузнеца?
Роман коротко, сухо хохотнул и покачал головой.
— Я бы дал тебе любую дырку на ранчо, Вик. Но Горнильного Быка пару дней назад изрядно разворотили. Зад у него до сих пор растянут и распух. Сейчас, наверное, слишком мягкий на твой вкус. Но у меня есть кое-что другое на примете. Пара свежих полевых быков, лет по тридцать. Волосатая грудь, толстые ноги, мясистые члены. Как ты любишь. Хочешь глянуть?
Ухмылка Виктора стала волчьей.
— Чёрт, ещё как. Жаль только кузнеца. Обожаю, как этот здоровый бык стонет, когда я вхожу до упора.
Роман склонил голову в сторону дверного проёма. Домашний Альфа только что вновь появился, всё ещё в коротком фартуке и шортах, кожа слабо лоснилась от движения сквозь тёплую ночь.
— Свежее мясо с полей уже подготовил? — спросил Роман.
— Да, Сэр, — гладко ответил домашний раб. — Их вымыли, выбрили, дырки промыли. Оставили ровно столько шерсти на груди и щетины на лице, чтоб выглядели сурово. Готовы к осмотру.
Роман отдал приказ в тот самый миг, как грузовик Виктора въехал в ворота. Он знал вкус друга — не нужно было спрашивать. За тридцать, накачанные настоящей работой, волосатая грудь, чуть неотёсанные. Угождать желаниям Виктора — даже вот так, мелко, без слов, — давало Роману тихое, потаённое удовольствие. Сам Виктор оставался единственным, до кого Роман не мог толком дотянуться, и от этого каждая маленькая победа была слаще.
Полчаса назад трёх отобранных полевых рабов выдернули из вечерней смены. Их отдраили дочиста, вычистили ногти, дырки промыли клизмой, пока вода не пошла прозрачной, паха и зады выбрили до младенческой гладкости. Пощадили только короткую тёмную поросль на груди и нарочитую щетину, обрамлявшую сильные челюсти. Чистые белые набедренные повязки висели низко на бёдрах. Больше украшение, чем прикрытие.
Теперь они стояли в ряд на краю веранды, освещённые фонарями. Руки сплетены на затылках, глаза прикованы к половицам. Ноги расставлены по-парадному. Три плотных тела, всем за тридцать. Выдубленные полем. В шрамах от цепи и груза. Члены полутвёрдые под тонкой тканью от одного нервного предвкушения. Яйца поджаты в выбритых мошонках.
Полевые рабы редко стояли одетыми перед хозяевами. Они жили голыми среди своих. Грязь, пот, следы плети, ни остатка достоинства, чтобы его срывать. Но теперь даже этот лоскут ткани — перед двумя свободными мужчинами, из которых один молод и явно голоден, — скручивал у них в нутре стыд иного рода. Члены подёргивались и текли под тканью. Бёдра дрожали. Шеи горели красным. Тонкие повязки не скрывали ничего. Влажные пятна темнели на белой ткани там, где каждая головка вжималась в неё.
Виктор уже пожирал их глазами.
Роман сделал небрежный жест.
— Ну? Давай. Осматривай.
Домашний раб двинулся сам — никому не пришлось и слова сказать.
— Конечно, Сэр.
Он остановился у первого. Широкий. Тридцать один. Бывший каменотёс. Одним резким рывком сорвал повязку. Толстый член раба выскочил на волю, уже на три четверти твёрдый. Домашний раб обхватил его кулаком и быстро задрочил. Пять, шесть грубых движений. Ствол налился до полной, жилистой стойки, смазка размазалась по костяшкам раба. Потом он развернул мужика, согнул в поясе и широко раздвинул ягодицы.
— Простите, Сэры, — сказал домашний раб без выражения. — Эта полевая шваль ещё не приучена правильно представляться. Этот под ошейником шесть месяцев. Самый сломанный из троих. Берёт член хорошо, без капризов.
Тот же ритуал со вторым. Быстрая дрочка, грубый разворот, ягодицы раздвинуты, показывая чистую, розовую, недавно использованную дырку. Живот раба свело, когда зад раскрылся под фонарём перед двумя незнакомцами. Член капал на доски.
Потом третий.
Этот был заметно крупнее. Тридцать два года, всё ещё несущий широкую, необтёсанную массу человека, что всю жизнь таскал камень и брёвна. Два месяца назад он был свободен, подписывал контракты, ел руками, спал в собственной постели. Теперь он — собственность. Плечами он мог перегородить дверной проём. Толстые трапеции спускались в тяжёлую шею, руки в узлах вен и жил — годы настоящего труда. Грудь — сплошная плита. Широкие грудные мышцы, покрытые густой порослью тёмных волос, что сужалась в толстую дорожку вниз по центру живота. Соски крупные, тёмные, уже твёрдые от ночного воздуха и унижения — его лапали перед свободными людьми. Живот плоский, но мощный. Не резной, как у качка. Рабочий. Толстый. Заточенный таскать и поднимать. Бёдра, как стволы деревьев, икры узловатые. Даже стоя неподвижно, он выглядел так, будто мог выжать лёжа взрослого мужика.
Домашний раб раздел его так же. Резкий рывок за повязку. Она упала. Член выскочил на волю — толстый, тяжёлый, уже полутвёрдый от нервного предвкушения. Пара быстрых, грубых движений кулаком домашнего раба — и он поднялся до конца. Жилистый. Налитый. Толстая головка блестела смазкой. Яйца раба висели под ним низко, полные, кожа натянута от бритья.
Домашний раб развернул его, согнул в поясе и раздвинул тяжёлые ягодицы обеими руками. Дырка сжалась раз, выставленная на свет. Розовая. Недавно использованная, но всё ещё на вид тугая.
Домашний раб помедлил, крепко стиснув бедро быка.
— Этот всего два месяца как, — доложил он ровно. — Пока самый дикий из троих. Может брыкнуться, если давить слишком быстро, но раскрывается теперь нормально. Любит давиться молодым членом, принимает заряды прямо в глотку.
Резкий тычок костяшками домашнего раба впился в бок быка, подгоняя его. Толстая шея раба полыхнула багровым. Вены вздулись под скользкой от пота кожей. Толстый член яростно дёрнулся под ним. Жирная капля смазки выдавилась из щели и шлёпнулась на половицы.
Домашний раб, уловив перемену, влепил внезапный, жёсткий шлепок по левой ягодице быка. Открытая ладонь. Полная сила. Хлопок разнёсся по веранде. Тяжёлая ягодица колыхнулась раз, потом сжалась туго, мышца перекатилась под кожей. Взгляд Виктора упал на низко висящие яйца раба — тяжёлая мошонка качалась меж раздвинутых бёдер, задевая половицы при каждом невольном сжатии. Яркий красный отпечаток ладони мгновенно расцвёл на дублёной плоти. Раб глухо крякнул, тело дёрнулось вперёд, но он удержал позу. Ноги расставлены. Спина прогнута. Дырка моргала от удара.
Виктор смотрел, заворожённый. Ещё шлепок. Сильнее. На этот раз правая ягодица. Ягодица напряглась и задрожала, мышца мощно собралась, прежде чем расслабиться. Отпечаток наложился на первый, кожа налилась злым алым. Толстый член раба дёрнулся под ним, свежая капля смазки набухла у щели и капнула на половицы.
Ухмылка Виктора сделалась медленной и хищной.
— Эй, мальчик, — сказал Виктор, голос мягкий, но повелительный. — Иди сюда.
Толстая шея раба полыхнула глубже, уродливее красным — багрец пополз вверх от ошейника и расплылся по скулам, как пощёчина. «Мальчик». Не мужчина, не бык, даже не раб — просто мальчик. Слово, что могло бы принадлежать подростку, пацану, ещё дорастающему до собственных плеч. И вот оно небрежно брошено на взрослого мужика тяжелее говорившего килограммов на двадцать пять, мужика, которого всю жизнь звали «здоровяк», «босс», «дружище» на стройплощадках.
Тяжёлая грудь вздымалась и опадала быстрее. Тёмная шерсть на ней словно встопорщилась. Крупные соски, уже вставшие от ночного воздуха и недавнего лапанья, сжались сильнее в твёрдые точки. Будто само слово их ущипнуло. Толстый член, всё ещё стоявший от грубой дрочки домашнего раба, беспомощно дёрнулся вверх один раз. Свежая смазка выступила у щели и потянулась медленной, постыдной нитью к половицам.
Он привык быть голым среди других рабов. Привык нагибаться для надсмотрщиков или племенных жеребцов, которым нужны были его дырки. Привык к боли, привык к приказам, рявкнутым грубыми голосами. Но стоять нагим перед молодым свободным мужчиной — тем, кто явно собирался трахнуть его сегодня ночью, — было свежим порезом унижения. Член дёрнулся от стыда. Ещё капля смазки сочилась из щели.
Он шагнул вперёд. Медленно. Покорно. Колени дрожали ровно настолько, чтобы это было заметно.
— Здоровый мальчик вроде тебя, — пробормотал Виктор, — а краснеешь, как подросток, когда я тебя так зову. Мило.
Виктор протянул руку, свободно обхватил основание ствола раба и потянул вниз. Твёрдо, не жестоко.
— На колени.
Когда он рухнул на пол перед Виктором, удар коленных чашечек о доски веранды отдался толчком вверх по позвоночнику. Он держал глаза опущенными, уставившись на потёртые кроссовки Виктора, щёки и шея всё ещё тёмно-багровые. Член пульсировал на открытом воздухе, ровно капая на доски между коленей.
Виктор взъерошил короткие, влажные от пота волосы.
— Расслабься, щенок. Знаю, ты ещё не до конца выдрессирован для дома. Тебе за это потом влетит. — Пальцы мягко почесали за ухом, словно он гладил пса. — Скажи мне, здоровяк. Знаешь, почему ты тут стоишь на коленях?
— Да, Сэр. — Голос вышел хриплым, лёгкая дрожь надломила глубокий баритон. — Чтобы быть… вашей игрушкой для ебли, Сэр.
Для человека, что когда-то командовал бригадами и подписывал контракты, эти слова отдавали пеплом. Выговорить это вслух, собственным ртом признать своё место — и жестокая волна унижения ударила прямо в нутро. Живот яростно свело пустым спазмом, тяжёлая мошонка сморщилась в тугой комок, подтянув ноющие яйца к самому животу — отчаянная ломота. Горячий, унизительный жар пополз вверх по толстой шее, щёки полыхнули жгучим теплом от того, что он только что сказал вслух. Взрослый мужик — сам, вслух, признал себя расходной дыркой. Хуже того — толстый член предательски дёрнулся от тошнотворного унижения, выпустив ещё одну толстую нить смазки на доски между колен.
Виктор засмеялся, низко и довольно.
— Хороший мальчик. Будешь мне сегодня создавать проблемы?
— Нет, Сэр! — ответ вышел истовым, насквозь пропитанным стыдом. — Это привилегия для любого полевого раба — служить свободному человеку. Я буду драться за эту привилегию, Сэр.
Виктор засмеялся, низко и довольно.
— Хороший мальчик. Тогда твои мечты сбудутся сегодня. — Он похлопал мужика по щеке. — Дырка уже подготовлена?
— Да, Сэр.
— Посиди тут, под моей рукой, пока мы с мастером Романом договорим.
Здоровенный полевой раб сложился у ног Виктора. Колени широко. Спина прямая. Член твёрдый, капающий, прижатый к животу. Рука Виктора покоилась на его голове, пальцы прочёсывали короткие волосы каждые несколько секунд. Раз, другой он дал мужику пососать свой большой палец. Медленно. Глубоко. Как соску. Глаза раба прикрылись — что-то близкое к блаженству.
Из безымянного полевого животного — в игрушку для ебли свободного человека. Рай.
В голове он повторял одну и ту же исступлённую молитву:
Не облажайся. Не облажайся. Какое везение — служить молодому хозяину. Любая дырка, какую он захочет. Дай мне остаться. Дай угодить ему. Не отсылай меня обратно в грязь.
По ту сторону стола Роман наблюдал с тихим весельем.
Виктор поднял взгляд, большой палец всё ещё во рту раба.
— Спасибо, что прочёл мои мысли, бро.
Роман приподнял бутылку в коротком тосте.
— Всегда пожалуйста.
Два разных рая
В спальне было сумрачно. Только одна лампа на тумбочке лила тёплую лужицу света на кровать. Парень стоял на коленях на грубом ковре, как было велено. Колени широко. Руки сцеплены за спиной. Три дня с тех пор, как родители продали его за то, что он тайком сосал члены в сарае. Три дня — кузов, рынок, туго защёлкнутый ошейник. Тело ныло от дороги. Настоящая ломота крутилась глубже: в нутре предвкушение сплелось с ужасом.
Он переносил вес. С пятки на носок. С бедра на бедро. Пытаясь унять онемение, ползущее вверх по ногам. От каждого скрипа в коридоре дыхание сбивалось. Теперь голый. Промокшие трусы выброшены, как мусор. Член висел мягкий и тяжёлый меж бёдер. Полутвёрдый от стыда на веранде — но до конца вставать отказывался. Соски встали на прохладном воздухе, твердея от холодного унижения. Он смотрел в ковёр. Щёки горели багровым.
Внутри тёмный трепет горел жарче страха. Наконец-то. Хватит украдкой коситься на сильных мужчин. Хватит виноватых фантазий в сарае. Моя дырка для ебли, моё бесполезное мясо принадлежит теперь настоящему Хозяину. Каждый мой порыв перекован в послушание. Вот для чего я был рождён.
Дверь открылась.
Роман вошёл. Рубашка расстёгнута. Рукава закатаны. Он мягко прикрыл дверь. Прислонился к ней. Изучал парня, как скотину на торгах.
— На кровать. Лицом вниз. Зад кверху.
Парень кинулся повиноваться. Колени утонули в матрасе. Грудь вжата во влажные от пота простыни. Руки вытянуты вперёд. Он выгнул спину. Подставил розовую, девственную дырку для ебли. Член болтался под ним. Мягкий. Бесполезный.
Роман раздевался медленно. Ботинки стукнули, слетая. Штаны упали. Рубашка стянута. Теперь голый. Член стоял толстый и твёрдый. Вены вздувались вдоль ствола. Тяжёлые яйца раскачивались низко.
Он взобрался на кровать позади парня. Одна рука стиснула бедро у кости, вминая мясо до синяка. Другая направила тупую головку к девственному кольцу.
Без смазки. Без пощады — только свежее бритьё.
Он надавил.
Парень охнул. Резко. Надломленно. Толстая головка проломила сухое кольцо жгучим огнём. Девственные стенки разорвались под трением. Нутро сжалось в панике. Боль прострелила вверх по позвоночнику к яйцам, втянув их глубоко внутрь. Бёдра дико затряслись. Живот сжался, как кулак.
Да. Член Хозяина крушит мою дырку. Наконец-то владеет мной.
Но удовольствие так и не пришло. Ни огня. Ни прилива.
Роман толкнулся глубже. Сперва медленно. Потом сильнее. Каждый ход рвал нутро на части. Жгучее трение скребло гладкие стенки. Простату молотило, как мясо на колоде. Влажные шлепки разносились эхом. Воздух густел от пота и слабого запаха крови. Тело парня дёргалось от ударов. Пот лил по спине. Дырка дёргалась в спазмах, стенки бесполезно трепетали вокруг вторгшегося ствола.
Почему мой грёбаный член не встаёт? Что со мной не так? Это же то, чего я жаждал. Жёсткая случка. Нутро во владении. Почему я горю без огня?
Он отчаянно сжимался. Мышцы доили ствол — вымаливали стон. Боль только разбухала: нутро растянуто вразнос, стенки выжжены докрасна, чужие яйца шлёпали по его мошонке свежими уколами. Горло перехватило рыданием. Слёзы обжигали щёки.
Ритм Романа нарастал. Глубоко. Карающе. Парень рыдал в простыни. Слёзы пропитывали ткань. Член висел вяло. Нетронутый. Мёртво-мягкий. Яйца ныли вхолостую.
И это всё, что я есть? Дырка с обмякшим членом, которая даже угодить не может?
Роман зарычал низко. Бёдра рванулись вперёд в последний раз. Горячие выплески затопили нутро. Густые струи спермы расписали стенки. Семя запечатано глубоко. Тело парня содрогнулось от жара, хлынувшего в разбитую дырку для ебли. Оргазм следом так и не пришёл. Член съёжился ещё сильнее. Яйца пульсировали, обделённые разрядкой.
Роман вышел. Влажный хлопок. Сперма сочилась густо. Кровь тонкими полосками прочертила бёдра. Дырка зияла. Розовая плоть вывернута, ободрана. От неё разило использованием.
Роман оглядел разгром.
Потом полез в ящик тумбочки.
Оттуда появилась громадная чёрная пробка. Луковичная. Рёбристая. Основание вдвое шире кулака. Такими затыкают скотину.
Глаза парня расширились. Живот свело туже.
Роман поднял её.
— Затычка для моего заряда, щенок. Держи семя запечатанным в нутре до утра.
Парень тяжело сглотнул. Подтянул колени к груди, как велено. Обнажил разбитое кольцо. Попробовал расслабиться. Дышать глубоко. Выталкивать. Боль пульсировала, слишком свежая. Кончик ткнулся в кольцо. Он закричал. Высоко. Надрывно.
Ладонь Романа хлестнула по его щеке. Потом по животу. Сильно. Открытой ладонью. Парень скрючился, хватая воздух.
— Неблагодарное мясо для ебли, — рявкнул Роман. — Принимай то, что тебя запечатывает. С благодарностью.
Парень заставил себя распластаться. Руки вытянуты. Зад поднят. Слёзы текли обжигающими дорожками. Дырка трепетала, раскрывалась шире. Вымаливала принятие.
Роман надавил.
Парень взвыл. Тело забилось в судорогах. Пробка растянула дырку шире члена. Стенки выжгло добела. Сантиметр за рёбристым сантиметром вгрызался внутрь. Нутро сминалось вокруг неё. Наконец основание проскочило за кольцо. Село глубоко. Дырка зажала горловину. Заперта. Собственность заткнута.
Роман отступил. Дыхание ровное.
Позвонил в колокольчик на тумбочке.
Домашний Альфа появился мгновенно.
— Глубокий кляп. Живо.
Раб поспешил прочь и вернулся с толстым чёрным резиновым кляпом. Длинным. Фаллическим. Созданным, чтобы заполнить глотку.
Роман взял его. Парень открыл рот без единого слова. Слёзы всё ещё падали.
Кляп скользнул глубоко. За язык. В глотку. Парень подавился рвотным позывом, глаза заслезились свежо, но он не сопротивлялся. Роман затянул пряжку туго.
— Вынеси мясо наружу, — приказал Роман домашнему рабу. — Привяжи к перилам крыльца. Пробка запечатана. Кляп заперт. Пусть оно думает до рассвета.
Раб кивнул.
— Да, Сэр. Спасибо, Сэр.
Он пристегнул короткую цепь к ошейнику парня и вывел его наружу. Голого. Заткнутого до отказа. С толстым кляпом. Сперма и кровь стыли липко по внутренней стороне бёдер.
Ночной воздух ударил, как лёд. Раб привязал запястья парня высоко к перилам. Руки вытянуты над головой. Тело выгнуто. Зад выставлен. Пробка сдвигалась глубоко с каждым вдохом, цепляя стенки. Сперма плескалась внутри. Кляп заставлял делать мелкие глотки. Влажные. Отчаянные.
Парень обвис в верёвках. Тело дрожало. Разбитая дырка стискивала пробку под ночным ветерком. Сперма и кровь стыли коркой на бёдрах. Любой прохожий увидел бы его, вздёрнутого, как разделанную тушу. Член сжался мёртво-мягким на холоде. Яйца поджаты туго.
В темноте вдруг сложилось.
Почему внутри пусто? Семя Хозяина запечатано в моём нутре. И всё же ни огня. Но вот это. На цепи. Заткнут, как скотина. С кляпом. Жду, когда на рассвете используют. Вот оно — тепло. Жестокое владение. Прошу, Хозяин. Дай мне остаться твоим сломанным щенком.
Вик
В другом конце дома, в гостевой комнате поменьше, картина складывалась совсем иначе.
Виктор развалился на спине поперёк широкой кровати, джинсы спущены до середины бёдер, рубашка задрана выше живота. Здоровенный полевой раб стоял на коленях меж его ног. Тридцать два года, под ошейником два месяца. Мышца, наработанная в каменоломне, бугрилась на громадном теле — за сто килограммов волосатогрудой мощи, что когда-то командовала рабочими бригадами. Теперь его толстые губы похабно растягивались вокруг члена Виктора, глотка раскрывалась, как хлюпающая пизда, при каждом толчке вниз. Рука Виктора стискивала короткие волосы, направляя его до самых яиц. Нос раба вжимался в лобок Виктора, пока он влажно давился, слюна пузырилась из растянутых губ. Тяжёлые жгуты слюны стекали по щетинистому подбородку, пропитывая густую поросль тёмных волос на вздымающейся груди. Крупные тёмные соски тёрлись о простыни, твёрдые от стыда.
Раб стонал вокруг ствола, посылая вибрацию, гудящую прямо в нутро Виктора. Его собственный тяжёлый член пульсировал нетронутым, смазка сочилась из щели бесконечными густыми нитями. Яйца ныли, туго поджатые в волосатой мошонке. Каждый жестокий хлопок открытой ладонью, что Виктор обрушивал на толстые ягодицы раба, отзывался в них красной дрожью, встряхивал текущий член — и на разрастающееся мокрое пятно на простынях под трясущимися бёдрами брызгало ещё смазки.
Ухмылка Виктора стала шире, ленивая и довольная. Свободная рука мяла одно громадное плечо, чувствуя, как дрожь прокатывается по телу, что было на двадцать килограммов тяжелее его собственного, качкового.
— Ты сейчас в раю, а, здоровяк?
Раб не мог говорить. Рот набит до отказа. Но исступлённый кивок только вдавил лицо глубже. Щёки впались. Сосал, как изголодавшаяся шлюха. Подавал зад навстречу следующему жёсткому шлепку. Плоть зада ходила волной. Багровые отпечатки расцветали на бледной коже.
— Хороший пёс.
Виктор сдёрнул его с члена — влажный хлюп. Нити слюны и смазки связывали губы с лоснящимся стволом. Шлёпнул мокрой головкой по щетинистой щеке раба дважды. Размазал слизь по щетине. Потом направил обратно меж толстых губ.
— Продолжай. Заслужи своё место сегодня. Или назад, в поля, к мулам.
Два месяца назад я подписывал контракты. Жал руки прорабам как равный. Теперь давлюсь членом пацана вдвое меньше меня. Мой собственный жирный хер течёт, как сука в течке. Почему его мускус на вкус — как пощада?
Раб нырнул обратно. Голодный. Благодарный. Подставил лицо под жёсткую ёблю. Солёная смазка затапливала глотку. Хлюпающие, давящиеся звуки отскакивали от стен. Слюна сплошным потоком стекала по волосатой груди. Соски прочерчивали борозды в мокрой шерсти. Глотка содрана. Выпирала заметно с каждым толчком. Мощные бёдра тряслись на матрасе. Тяжёлые яйца пульсировали нетронутыми, мошонка скользкая от стыдного пота. Шея багровела от ошейника до челюсти. Глаза слезились, но смотрели вверх в отчаянном обожании.
Прошу, не отсылай меня обратно. Я проглочу каждую каплю. Буду твоей волосатой игрушкой-дыркой. Что угодно, только не цепи у плуга.
Он был в раю.
В другом конце дома деревенский парень болтался на перилах крыльца в цепях. Сперма стыла липко на бёдрах. Разбитая дырка стискивалась в спазмах вокруг пробки. Дрожал. Член мёртво-мягкий, сжавшийся.
В гостевой комнате полевой раб хлюпал так, будто от этого зависела его жизнь. Лицо заляпано слюной и смазкой. Глаза остекленели от благодарности. Глотка содрана, раздолбана. Член всё ещё ронял густые нити смазки на промокшие простыни.
Два разных рая.
Один построен на боли и медленном умирании собственного «я».
Другой построен на жадной покорности и радости быть использованным.
Прошу, молодой Хозяин. Держи этого сломанного гиганта на коленях. Дай мне вечно давиться твоим членом.
Хозяин.